воскресенье, 31 октября 2010 г.

Вл. Новиков "Симптомы выздоровления"

Вл. Новиков

СИМПТОМЫ ВЫЗДОРОВЛЕНИЯ

Летний сезон журнальной прозы

“НЕЧИТАБЕЛЬНЫЙ РОМАН” - так назвал свое по-французски написанное произведение Мережковский. Не Дмитрий Сергеевич, а его внук, приславший вышеупомянутый опус на отзыв авторитетному швейцарскому слависту Жоржу Нива. Увы, текст не потряс филолога, и тот деликатно намекнул незадачливому автору; дескать, исчерпывающая рецензия уже содержится в заглавии. Услышав недавно эту историю от Жоржа Нива, я невольно подумал, что у нас такой ответ критика едва ли был бы воспринят как правомерный: многие прозаики чуть ли не гордятся нечитабельностъю своих творений и возводят ее в принцип, поступаться которым они не намерены.

Тем более что серость и скуку очень поощряли в последнее время редакции толстых журналов, добившиеся всего за одну пятилетку почти полной нечитаемости своей продукции. Да ладно, не станем бить лежачих. Валентин Катаев, возглавляя “Юность”, часто говаривал: хорошо напечатать за год “аж две” стоящих вещи. Так вот, в течение июля - августа в толстых журналах опубликовано “аж два” читабельных романа плюс кое-что еще достойное внимания.

Роман Дмитрия Липскерова “Сорок лет Чанчжоэ” (“Новый мир”, № 7-8) поначалу настораживает: неужто еще одна “история одного города”, неужели очередная антиутопия? Ведь это литературное поле сплошь заминировано, нынешним летом подорвался на нем даже неистощимый квазиисторический сочинитель Вячеслав Пьецух (его опубликованное в июльском “Знамени” “Государственное дитя” оказалось мертворожденным, что в прошлом номере “ОГ” уже констатировала Полина Будницкая). Но нет, Липскеров нашел свой путь, пойдя против течения жанра и написав в итоге “анти-антиугопический” роман, поднявшись над уровнем традиционных мрачных пророчеств и самонадеянных “предупреждений” человечеству.

Автор приглашает нас в старинный русский городок Чанчжоэ, населенный колоритной космополитической публикой. Идеология и политика здесь иронически отодвинуты на задний план: межнациональные распри, строительство башни Счастья, фантастическое изобилие курятины (символ нездоровой цивилизации) и неумолимо следующая за ней “куриная болезнь” - все это раскручивается с оттенком пародийности, шутейности. Нешуточна, пожалуй, только та природная страстность, которой исполнены два главных героя - полковник Генрих Иванович Шаллер и воспитанник детского интерната подросток Джером. Шаллер ищет ответа на философские вопросы в амурных похождениях (описанных весьма пластично и со вкусом), а Джером пока о таковых мечтает.

Все персонажи-идеологи приходят здесь к неминуемому краху. Разбивается купец Ягудин, сиганувший с башни Счастья и по-русски надеявшийся воспарить в полете. Ненужным оказывается “гениальный” роман сумасшедшей жены Шаллера - Елены Белецкой (не намек ли на Елену Блаватскую? Впрочем, это неважно). А талантливый педагог и славист Гаврила Васильевич Теплый, сумевший расшифровать тайнопись Белецкой и проникнуть вслед за ней в историю Чанчжоэ, оборачивается маньяком-детоубийцей. “Куриный город” (так переводится китайское название) в финале сметен с лица земли ураганом. Кое-кто успевает эмигрировать. Остаются двое: Шаллер, принимающий облик арабского пустынника, и Джером, претерпевающий еще более парадоксальную, сказочную метаморфозу: “Юный лось безразлично задрал к небу голову, а потом вновь опустил ее к земле”, Никакого “конца истории” не предвидится, она просто пойдет по новому кругу. Все пессимисты-антиутописты по ошибке принимали свой собственный неизбежный конец за конец света. А что будет на самом деле? А на самом деле у нашего с вами гробового входа младая будет жизнь играть и равнодушная природа (“безразлично”, как сказано выше) красою вечною сиять. На этой внедренной в сюжет мысли о неистребимости жизни и держит Липскеров читательский интерес.

У Юрия Буйды нынешним летом просто журнальный бенефис: три рассказа в седьмом номер “Октября”, еще три - в восьмом “Новом мире” (как всегда, в новеллистике этого автора, здесь явлены и изобретательность, и владение шоковыми эффектами), но главное - роман “Ермо” (“Знамя”, № 8). Роман технически безупречный, можно сказать - образцовый. Юный Маяковский, сидя в уютной дореволюционной тюрьме, начал сочинять стишки про “сотни томительных дней” Потом вышел, прочел у Андрея Белого строку “В небеса запустил ананасом”, устыдился и стал писать по-новому. Буйда в небеса запускает ананасом мастерски, и его пример должен по-хорошему огорчить таких беллетристов, как Павел Санаев (повесть “Похороните меня за плинтусом”, “Октябрь”, № 7: семьдесят с лишним страниц о многократно уже описанных отношениях мальчика с бабушкой и с матерью - реального материала здесь от силы страниц на семь) и Евгений Перемышлев (“Сентиментальное путешествие”, “Октябрь”, № 8: позаимствовав у Стерна и Шкловского название, автор не приложил к нему необходимого остроумия и наблюдательности, сотни томительных дней газетной работы и службы в армии описаны вполне шаблонно).

Но это к слову, а роман Буйды - эффектная и увлекательная литературная игра. Придуман американский писатель Джордж Ермо, родившийся в 1914 году в Санкт-Петербурге и поначалу именовавшийся Георгием Михайловичем Ярмо-Николаевым, Надеюсь, я никому не испорчу аппетит, с ходу раскрыв главный “секрет” романа. Полагаю, что всякий нормальный читатель уже на второй-третьей странице уловит подвох, воскликнет, как персонаж раннего михалковского фильма: “Мистификасьон!” и дальше уже станет не наивно верить в происходящее, а получать удовольствие от самого искусства мистификации. Выходец из знатного дворянского рода, Ермо намного моложе не только Бунина, но и Набокова. У него, полностью сформировавшегося на Западе, полвека прожившего в Венеции, иное восприятие жизни, свободное как от “политизированности” российских коллег, так и от их чрезмерного культа литературы. Буйда “цитирует” Ермо “в русском переводе”, но при этом, однако, не может обойтись без иноязычных микроцитат - не только английских, но и французских, немецких, итальянских и латинских. И правильно, что текст не изуродован пояснительными сносками. Толковый читатель уловит смысл из общего контекста или сверится потом со словарями, зато сохраняется живая атмосфера непрепарированной культуры. Мне уже приходилось не раз предсказывать, что словесность наша движется ко всемирности и многоязычию: роман “Ермо” - подтверждение этого прогноза.

Помимо напряженной творческой биографии у Ермо насыщенная личная жизнь, придающая повествованию дополнительную энергетику. Можно, конечно, поспорить с некоторыми деталями: не понимаю, например, зачем аристократ и западник Ермо наделен заскорузлым плебейским антисемитизмом: “Человек по имени Пастернак не может быть великим русским поэтом”, - отвечает он корреспонденту Литературной газеты”. Но главный парадокс заключается, по-моему, в том, что писатель, пусть самый колоритный и виртуозный, не очень годится на роль героя, “в котором отразился век”. Судьба литератора фатально задана талантом и профессией; ну, родился, женился разок-другой, писал, писал, писал и - умер. Кончина Ермо обставлена изысканно: моление о Чаше, встреча с Богом. Однако финал слишком задан инерцией биографии, пусть и вымышленной. Метафорой общечеловеческой судьбы может быть только история непишущего человека, см. об этом в “Евгении Онегине”, да и сам Буйда вкладывает в уста Ермо смелый упрек Набокову за избыточный профессионализм: “На этом пути невозможен ни “Дон Кихот”, ни “Война и мир”, ни “Братья Карамазовы”...” Думаю, именно такая требовательность, такая установка на состязание с жизненной реальностью сегодня всего полезнее для литературы.

Собственно, подобная мысль прочитывается и в полемической повести Юрия Кувалдина “Поле битвы - Достоевский” (“Дружба народов”, № 8), хотя интерпретировать этого автора - занятие рискованное. Вот что он, в частности, пишет: “Критики вообще перестали нормально читать вещи, а лишь проглядывают их бегло, чтобы тут же строчить о них в газетах. Благо, что газета живет один день, а потом идет на завертку селедки, режется аккуратными квадратиками в уборную, служит розжигом печей на даче”. Несмотря на такое вдохновляющее напутствие все же решусь предположить, что стратегия Кувалдинского памфлета-диспута с попыткой фамильярно-житейского взгляда на труды и дни классика - это прорыв к неолитературенной реальности. Сегодня, быть может, и Достоевского пришла пора понять не только как “пророка”, но и как живого, всем нам равного человека. Стоит вместе с героем повести Егоровым зайти в дом-музей Достоевского на Божедомке и взглянуть там на детскую лошадь-качалку...

... Заканчиваю, но прошу еще пару минут, чтобы порекомендовать читателям рассказ Гранта Матевосяна “Прозрачный день” (“Дружба народов”, № 8), рассказы Ирины Поволоцкой, в особенности - “Утку по-пекински” (“Новый мир”, № 7). Поклонники Виктора Астафьева не обойдут вниманием повесть “Обертон” (“Новый мир”, № 8): неотчетливость основного сюжета искупается богатством послевоенных бытовых подробностей, Не умолчу и об огорчениях. Хорошо начатый семейно-бытовой роман Владимира Кантора “Крепость” (“Октябрь”, № 6-7) растекся к концу в неглубокое философствование. О пьесе Евгения Евтушенко “Если бы все датчане были евреями...” (“Дружба народов”, № 7) и о “триптихе” Александра Эбаноидзе “Ныне отпущаеши...”, посвященном трагическим событиям в Грузии (там же, № 7-8), можно сказать разве что ленинскими словами: “Насчет политики ручаюсь, что все совершенно правильно”.

“Общая газета”, № 31 (159), 8-14 августа 1996

Юрий Кувалдин. Собрание Сочинений в 10 томах. Издательство "Книжный сад", Москва, 2006, тираж 2000 экз. Том 5, стр. 411


Вл. Новиков "Симптомы выздоровления"

суббота, 30 октября 2010 г.

Вл. Новиков "Московский хронотоп"

Вл. Новиков

КУВАЛДИН ЮРИЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

(р. 1946)

МОСКОВСКИЙ ХРОНОТОП,

или ВЕЗУВИЙ ПОД НАШИМИ НОГАМИ

Автор романа "Избушка на елке" начинает прямо с того, что поселяет своего героя в комнате, где некогда квартировал лакей московской гостиницы "Славянский базар" Николай Чикильдеев, тот самый, что споткнулся, упал, уехал в деревню и умер (см. Чехов А. П. "Мужики"), да еще вызывающе конкретизирует: дескать, упал лакей около узкой пыльной лестницы: "Там порожек такой был". Ну, подумал я поначалу, от скромности автор не умрет, а потом рассудил, что скромность или нескромность тут ни при чем: ведь никакого Чикильдеева не было, Чехов его выдумал и поселил в доме семнадцать по Никольской улице в порядке беллетристического произвола, никому, в принципе, не заказано использовать данный объект для новых фантазий, всем нам позволено вписывать в бесконечный текст по имени "Москва" новые фразы и главы. А вообще-то при чтении прозы Юрия Кувалдина - и предыдущей его книги "Философия печали" и в особенности нововышедшей "Избушке на елке" - формула "город - текст" то и дело вертится на языке, поскольку проза эта очень московская - по жизнеощущению и по характерам, в целом и в частности.

Жутковат этот город, несуразен и хаотичен; то сжимается, как воробей (к центру), то растет, как воздушный пирог (к окраинам). В иных местах не бываешь десятилетиями, и если там окажешься, то поневоле проделаешь путь не только в пространстве, но и во времени. Путь, как правило, невеселый, ибо к сегодняшней тоске прибавляется сожаление о поблекшем прошлом. Вот главный персонаж "Избушки на елке", не без горькой иронии наделенный жизнерадостной фамилией Фелицын, забрел на "малую родину": "ребенок, росший в центре Москвы, дышавший стоячим воздухом каменного двора, подобен растению, искривленному, бледному, такое можно увидеть, отвалив придорожный камень". Стоит ли любить эту "курву Москву"? Смиренно принимая беспощадную поэтическую формулу, Ю. Кувалдин довольно любопытно прокомментировал ее в своей первой книге "Улица Мандельштама"; так назвать столицу можно, обращаясь "лишь к очень близкому человеку, который, что бы ты ни сказал, поймет непременно". Может быть, Москва и не заслуживает любви, но она достойна понимания - как текст сложный, запутанный, внутренне противоречивый, нуждающийся в истолковании.

Разбегающийся вширь сюжет "Избушки на елке" напоминает сетку-паутину на карте московских улиц. Простая, почти точечная фабула: два столичных инженера отправляются в рутинную командировку на подмосковную ТЭЦ, один из них внезапно умирает, и коллега транспортирует бесчувственное тело в дом покойного. По ходу безрадостного путешествия раскручивается ретроспектива, выстраивается занятная родословная двух с виду заурядных москвичей, среди предков которых оказываются и увлеченный толстовством вольнодумец-семинарист, и князь, обсуждающий с Александром II планы реформ. И все они описываются без нафталинной почтительности, без музейной стилизации, с живым и заразительным любопытством. Вроде бы уже начинает маячить невыгодное для современности "эр сопоставленье", зависает мотив "деградации" интеллигенции и прочее, но автор вдруг вновь увлекает читателя на улицу детства (своего или персонажа - нам неведомо), все на ту же пронизанную историей Никольскую, а на оси времени выбирает очередной Новый год, чтобы убедить нас: жизнь и сегодня не утратила значительности, не потеряла смысла. Вещественных доказательств у автора немного - по сути ничего, кроме изготовленной из картона и ваты избушки, которую "маленький дедушка вешал на елку еще в конце прошлого века". Что ж, тоже аргумент.

Убедительности писатель достигает, прежде всего, тем, что умеет наблюдать характеры, умеет рисовать людей (а не стандартные соцартовские карикатурки, столь популярные к современной прозе и изрядно набившие оскомину). И когда он ставит этих живых людей в конфликтные ситуации, они не заданную идейку иллюстрируют, а ведут себя сообразно с собственной природой, порою парадоксальной, а потому небезнадежной. Нечасто теперь встретишь психологическую новеллу с неожиданным, не вычисляемым арифметически финалом, а именно такова история под названием "Месть". Бурное действие происходит, так сказать, в московской провинции, в редакции институтской многотиражки "За инженерные кадры", сокращенно - "ЗИК". Не отворачивайтесь! Это все и к нам, к литературно-научной "элите" имеет прямое отношение, ибо нельзя уже не замечать неумолимого процесса провинциализации культуры: безнадежной провинцией жизни становятся сегодня расплодившиеся по Москве академии и университеты, солидные театры, все творческие союзы, издательства, некогда престижные журналы и газеты. В какую редакцию ни заглянешь - сплошной "ЗИК"! Коммуналка, отчаянная борьба за выживание и за иллюзорные, смешные уже теперь регалии...

Описанная Ю. Кувалдиным ситуация ранней перестройки и гласности очень перекликается с нынешним ранним неозастоем.

Итак, некий доцент-правдолюб борется с институтской мафией и с всесильным партбюро, пишет гневно-разоблачительное письмо в многотиражку (напомним, в то время подцензурную). Корреспондент Костя это письмо публикует, но не правды ради, а с целью подставить и подсидеть своего начальника Шеста - беспробудного пьяницу со склонностью к юродству. Но коварный расчет не срабатывает. Шест, улизнув из психушки, вдохновенно разворачивает мощную антимафиозную дискуссию (автор имитирует ее "материалы" на тонкой грани мистификации и пародии), а потом весьма неожиданно выкручивается из рискованной ситуации. И все это с придурью, со своего рода шизоидным артистизмом. В России только такие номера проходят, и новым защитникам свободной мысли еще понадобится техника "придурения", хитрого протаскивания достоверной информации сквозь "умственные плотины". А что же расчетливый Костя? Он решает вступить в партию и подыскивает руководящую должность. Дело было в 1987 году, надо полагать, в 91-м юноша из партии гордо вышел, а сейчас, конечно, снова вычисляет, во что выгоднее вступить. Немало мы знаем таких политически активных молодых коллег, тех, что и нос умеют по ветру держать, и локтями энергично работать! И все же в высшем выигрыше, полагаю, оказываются "шизики" вроде Шеста, увлеченные процессом, а не результатами. Какой, собственно, может быть у жизни результат? Смерть.

Под неумолимым знаком смерти развиваются очень многие сюжеты Ю. Кувалдина. Причем смерть чаще всего означает здесь не прощание души с телом, а полное уничтожение - человека, культуры, быть может, всего этого огромного города. В притчеобразной повести "Беглецы", зловеще стоящей в самом конце книги, молодой пролетарий по имени Везувий (почему так назвали? Да отец прочитал о вулкане на обороте календарного листка и пожелал новорожденному "залить лавой любого врага"; бывали и такие номинации!), так вот, Везувий этот, выросший в самой замшелой коммунальной московской провинции, где говорят "нагинаться" и "лягайте", где книг, кроме романа А. Авдеенко "Над Тиссой", не читают вовсе, - этак небрежно, почти нечаянно убивает интеллигентного соседа Юрика, неутомимого разгадчика тайн русского языка. Не слишком ли прямолинейное пророчество? Тянет поспорить, но и сам автор, наверное, не так уж жаждет подтверждения своей правоты. Неужели не надменная Северная Пальмира, а наш "раскрытый город" - это уходящий в небытие миф, место коему "быть пусту" после назревающего вулканического извержения вражды всех ко всем? Или бесконечное московское время-пространство все же нас убережет, охранит?

1993

В книге, изданной Юрием Кувалдиным в 1996 году: Вл. Новиков "ЗАСКОК"

Юрий Кувалдин. Собрание Сочинений в 10 томах. Издательство "Книжный сад", Москва, тираж 2000 экз. Том 3, стр. 468


Вл. Новиков "Московский хронотоп"

пятница, 29 октября 2010 г.

Вл. Новиков "Выбраться из литературщины"

Вл. Новиков

ВЫБРАТЬСЯ ИЗ ЛИТЕРАТУРЩИНЫ

Стратегия Книжного сада

Новых издательств теперь сотни, если не тысячи, но очень немногие из них рискуют иметь дело с современными некоммерческими прозаиками. А если и позволяют себе роскошь подобного меценатства, то без определенной системы и программы: мол, мы стремимся издавать хорошую, талантливую, высокохудожественную прозу. Но в том-то и дело, что теперь все так смешалось в нашем литературном доме, что любому автору и любому произведению может быть отказано в художественности, а критерии “хорошести” приходится вырабатывать заново.

Коллегиальность и соборность в таком деле бессильны: к общему мнению не прийти и через десять лет. Проще, когда один человек решает по своему усмотрению, кто талантлив и интересен, кого стоит издать. Именно так действует Юрий Кувалдин: в маленьком издательстве “Книжный сад” он является и директором, и главным редактором, и просто редактором каждой из вышедших книг, будь то “Плен в своем отечестве” Льва Разгона, “Русские” Станислава Рассадина или “Дневник” Юрия Нагибина. Примечательно, что дневник свой Нагибин еще при жизни передал Кувалдину со словами: “Я расстегнул все пуговицы!” Книга вышла в свет сразу после кончины писателя и открыла его с совершенно неожиданной стороны, вызвав у одних шок, у других - глубокие раздумья о человеческой природе. Как бы то ни было, издатель не без основания объявил “Дневник” главным и лучшим произведением Нагибина, и выход (двумя подряд тиражами) этой вещи был для “Книжного сада” программной акцией: стало ясно, что здесь отдается принципиальное предпочтение “жизненности” перед “литературностью”.

Среди тех, кто в последнее время вышел к читателю по аллеям “Книжного сада”, - Михаил Холмогоров, автор сборника “Авелева печать”. Наблюдательный, точный в деталях, педантичный в воспроизведении московской фактуры, этот писатель иронически исследует социальное поведение интеллигента, словно обреченного на измену себе и своим идеалам. Сюжеты Холмогорова гиперболичны, причем фантастический элемент не переходит в самоцельную игру, а усиливает нравственные акценты, расставляемые автором. К гротеску тяготеет и Андрей Бычков, рассказы которого вкупе с небольшим романом “Графоман” составили книгу “Черная талантливая музыка для глухонемых”. Модернист не из соображений моды, а по психологическому складу, Бычков упорно пробивается к реальности, как бы взрывая литературность изнутри: особенно показательна тут жесткая новелла о реаниматологах “Рокки Раккун”. “Даже в глубине души я не считаю себя писателем”, - этими словами заканчивается другой рассказ, и такое, без кокетства, самоотречение в пользу живой жизни может служить формулой новой и перспективной литературной стратегии.

“Нет нужды доказывать, как непросто писать “простую прозу”, когда между изображаемым предметом и читателем не маячит фигура автора, когда у читателя возникает ощущение, будто перед ним широко раскрытое окно, через которое он наблюдает реальную жизнь, так сказать, непосредственно. Для этого на самом деле нужно очень много автора - его умения, его таланта”. Эта эстетическая декларация вынесена на обложку книги прозы Сергея Костырко “Шлягеры прошлого лета”. Что верно, то верно: авторы-эгоцентрики надоели до смерти, и со стороны писателя сегодня очень мудро, нарисовав свою картину, тактично отойти в сторонку. Но для этого надо уметь рисовать, надо быть художником, а не говоруном на все темы подряд. В книге Костырко находим и явно сориентированный на шукшинскую традицию нервный рассказ о чудике-бродяге (“Чурила”), и восходящий к трифоновско-маканинской линии портрет “семидесятника” (повесть “Человек из очереди”). Наиболее же близок автор к самому себе в очерковой повести “Пицунда” - опыте пристального всматривания в других людей, в чужих, порой чуждых, но - главное - в подлинных, невыдуманных, существующих поверх и помимо сложившихся литературных условностей и типажей. Автор называет себя “соглядатаем”, отнюдь не отсылая нас к набоковскому контексту этого слова, а придавая ему свой смысл. Разглядеть надо то, что мы имеем сегодня, а уж потом выносить этой реальности приговор.

“Это было время литературной литературы”, - примерно так будут говорить и писать о девяностых годах уходящего столетия. На такую нелестную характеристику упорно напрашиваются и страшно далекая от народа элитарно-престижная проза, и расхожее массовое чтиво. Ни на той, ни на другой почве уже ничего путного не вырастет. Остается одно - начинать выращивать литературу жизненную, сажая новые, непохожие друг на друга книжные сады.

“Общая газета”, № 46, 21-27 ноября 1996

Юрий Кувалдин. Собрание Сочинений в 10 томах. Издательство "Книжный сад", Москва, 2006, тираж 2000 экз. Том 5, стр. 415


Вл. Новиков "Выбраться из литературщины"

четверг, 28 октября 2010 г.

Алексей Некрасов "На изломе тысячелетий"

Алексей Некрасов

НА ИЗЛОМЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ

Юрий Кувалдин. Родина: Повести и роман. - М.: Книжный сад, 2004, 576 с.

Современность Юрий Кувалдин передает точно и порой беспощадно. Жизнь героя повести "Замечания" выписана в серых холодных тонах. Сборы на работу, кухня, превратившаяся в коммунальную, где взрослая дочь не стеснясь кричит отцу: "Чтоб вы все подохли, пенсионеры проклятые!"

Мелкие точные детали делают почти осязаемой, картину ежедневного маршрута героя. Палитра по-прежнему остается серой, под цвет городского неба. Потепление наступает только в заводской раздевалке, где Сергей Васильевич попадает в привычный мир. Российский парадокс - семья, призванная быть оплотом человека, быстрее всего подвержена распаду. А место, где просто зарабатываешь деньги, становиться вдруг твоим настоящим домом. То, на чем строиться жизнь и культура многих народов - в России источник раздражения и несвободы человека.

Но и заводской мир, где Сергей Васильевичу спокойно и привычно пребывает в стадии разрушения. Какими бы ни были политические пристрастия читателя, автор заставляет его взглянуть на жизнь глазами людей, для которых перемены последних лет зачеркнули надежду не только на мистическое "лучшее будущее", но и право на нормальное человеческое существование. Рабочие по много месяцев не получают зарплату, но в силу разных причин продолжают приходить на завод. Памятник Ворошилову на территории завода они, вопреки веянию времени, отстояли. И теперь многие, грозя непонятно кому кулаком, говорят: "Климента Ефремовича на вас нету!"

Но протест этот слабый, не адекватный давлению окружающей несправедливости. В разговорах людей и мыслях героя, не читается ощущения близкой социальной бури. Видимо потрясения двадцатого века исчерпали не бесконечный даже для России источник народных сил, и люди, приспосабливаясь, кто как может, пассивно продолжают плыть по течению. Но в жизни главного героя происходит крутой перелом, из рабочего он внезапно превращается в одного из заместителей директора процветающей коммерческой фирмы. Ситуация необычная и парадоксальная, но литература это особая реальность. Изображенное убедительно и точно имеет такое же право на существование, чем то, что мы каждый день видим собственными глазами.

В повесть входит совершенно другой образ. Предприниматель Владимир Исаевич - не заурядный человек со своей философией. В пожилом рабочем оборонного завода он неожиданно увидел потенциального союзника, человека, который может стать кем-то вроде замполитам или старшины коммерческой фирмы. И он старается обратить нового помощника в свою веру: "Именно государство занимается воровством. Вы что думаете - ставки налогов научно обоснованы и способствуют бурному развитию экономики? Ничуть не бывало! Эти бездарные не способные к самостоятельному труду типы сбиваются в государственной сфере. Они подсчитывают, сколько им нужно денег для безбедной жизни. И это и называется государственным бюджетом!.. Происходит внутреннее сопротивление почти всех мыслящих людей. Умные ребята не идут в армию. Производители платят в бюджет столько, сколько сами считают нужным. А для успокоения надзирателей по всей стране действует другая экономика - успокоительная".

Тяжело и со страхом герой повести воспринимает этот новый для него взгляд. Но, как и рассчитывал предприниматель, непривычные обязанности он выполняет аккуратно и дисциплинированно, служит фирме так, как еще недавно служил родному заводу. Параллельно с этим разворачиваются события в семейной жизни Сергея Васильевича, где редкие моменты потепления, сменяются еще большим отчуждением. Криком, идущим откуда-то из крестьянского прошлого России, проходят мысли героя о переселении в деревню. Выплывают из памяти картины деревенской жизни: грибной лес, речка, где в ледяной прозрачной воде водятся раки. И только в этих воспоминаниях, ему по настоящему спокойно и уютно. Как в детстве, в которое уже никогда не вернешься...


Алексей Некрасов "На изломе тысячелетий"

среда, 27 октября 2010 г.

Юнна Мориц "Криволинейный маршрут"

Юнна Мориц

КРИВОЛИНЕЙНЫЙ МАРШРУТ

На ярлыке промтоварной вещи зачастую стоят две цены, вторая цена - за отделку, которая, естественно, удорожает стоимость товара в целом. Спору нет, высокое качество отделки самым благоприятным образом влияет на качество промтоваров. Но с поэзией дела обстоят иначе. Не наоборот, но иначе. В последние годы качество стиховой отделки у молодых неимоверно повысилось. Это радует малодушных редакторов, которым теперь не надо молодую рукопись дотягивать до уровня ремесленной безупречности, неуязвимости. Но ведь эти как раз безупречность и неуязвимость стали униформой поэзии, которая лишилась своей вековой сокровенности, страстной силы и глубины. И теперь мы скорбим по тем временам, когда рифмы не были столь прекрасны, а стихи не были столь бесстрастны. Не считая самых талантливых, многочисленные подборки молодых поэтов удручают душу унылым сочетанием поддельной хрестоматийности и подлинной душевной безработицы.

Вдруг оказалось, что на богатое пособие прежних поэтических поколений можно безбедно жить, позволяя “душе лениться”. Но душа русской поэзии нетерпима к праздности, к дармовщине, к неуязвимости безликого прозябания. Вот почему в стихах некоторых молодых поэтов уже начинают зреть мотивы неприятия того комфортабельного уровня стиховой жизни, который гарантирует безупречность и неуязвимость. Поэты эти переживают сейчас самый тяжкий период, переходя от благочинной стабильности к поискам утраченных тревог.

Юрий Кувалдин обуян духом противоречия, его стихи откровенно корявы, неповоротливы, шероховаты, редко блещут захватывающими дух метафорами, не напрягаются для выжимания афоризмов и не стремятся к конкретной законченности. Нет в этих стихах и намека на совершенство. Что же в них есть? Прорыв к естественности, хождение по путям, где нет столбовых указателей, пренебрежение к стиховой косметике и тяга к натуральности.

Церковных окон виден переплет,

Где стекла запотели от дыханий,

Как странно наблюдать на расстояньи,

Как странно: если служба там идет.

- Чего же странно, ежели идет, -

Вахтер ответит. - Пусть себе идет!

В этом отрывке из “Поэмы Кривоколенному переулку”, где автор смотрит на город из типографского окна, “пока готовят полосы в печать”, есть то высокое чувство человеческого достоинства, которое спасает от напыщенности и голословности и дает право на жизнь таким строчкам:

Не в назиданье строилась Москва.

...............................…………………

Кормилицей налево и направо

Для каждого вошедшего была,

Для всей России стала переправой.

Образ Москвы мучит поэта своей исторической нестертостью, требующей точно такой же нестертости от поэтического голоса и лица. Минувшее - всюду, и его миновать невозможно, оно молчаливо пытает: “А ты кто такой и что вообще можешь?” Таковы взаимоотношения Ю. Кувалдина с этой темой, больной для него и острой...


Юнна Мориц "Криволинейный маршрут"

вторник, 26 октября 2010 г.

Сергей Михайлин-Плавский "У Патриаршего подворья"

Сергей Михайлин-Плавский

У ПАТРИАРШЕГО ПОДВОРЬЯ

Сегодня идёт второй день 73 года моей жизни. Бабушка моя Василиса Семёновна умерла рано, не дожив даже до 60 лет: в 1943 году её хоронили всей нашей деревушкой, и я, восьмилетний, нёс ей на могилку букет полевых ромашек. Дед, Сергей Акимович, пережил её ровно на 14 лет и, умирая, наказывал мне: "Живи долго, с моё и больше!" Вот я и живу, и годы мои и дни приближаются уже к обозначенному дедом сроку. А может быть, этот срок и действительно продлится, и мне Господь пошлёт не только " с дедово", но и больше. Что ж, поживём - увидим: по земле-то хоть и трудновато стало ходить, но ещё не пропал интерес ко всему живому: и к цветущим по весне каштаном на моей Ташкентской улице, и в красных кистях к рябинам, красующимся как раз в эти солнечные и тёплые деньки, останние после недавнего "бабьего лета"...

Сегодня - 4 октября - День животных, Всемирная неделя Космоса, Отдание праздника Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня. Воздвижение - один из христианских праздников, установленных "в память нахождения в окрестностях Иерусалима креста, на котором, по преданию, был распят Христос и "воздвижения "креста для поклонения верующих"; это праздник - воспоминание обретения царицей Еленой Креста Господня, воздвигнутого ею на поклонение.

По народным приметам Воздвижение - это третья встреча осени, после Симона Летопроводца и Осенин. На Воздвижение - последняя копна с поля, птица в отлёт двинулась: Воздвижение кафтан с мужика сдвинет, шубу надвинет.

А в России в этот день все прогрессивные люди ещё отмечают 50-летие со дня запуска первого советского искусственного спутника Земли, а я еду к Юрию Кувалдину в гости по его приглашению.

- Я вас встречу на платформе метро "Марьино", - говорит мне по телефону Юрий Александрович.

- Не надо, я знаю, как ехать.

- Нет, нет, не спорьте! Ждите меня в час дня на середине платформы. Мы будем фотографироваться, поэтому наденьте костюм или пиджак, только не надевайте тельняшку, оставьте её пьяным десантникам, купающимся в городских фонтанах...

Господи Боже ной! Известный писатель, издатель, владелец частного, одного из лучших журналов современной литературы "Наша улица" и собственного издательства "Книжный сад", не считаясь со своим временем (он один единственный сотрудник и в журнале, и в издательстве), срывается с места, едет в метро "Марьино" встречать своего автора!

Господи! Не снится ли мне это?..

Нет, не снится.

На станции метро "Пролетарская" я делаю переход на "Крестьянскую

заставу", вхожу в нужный мне вагон, и сразу несколько пассажиров встают со скамеек и уступают мне место.

Что это?

Или я стал настолько известен, благодаря публикациям в журнале "Наша улица", или заметно постарел, а, может быть, наоборот, настолько ещё неотразим, что даже женщины уступают мне место?

Ровно в час дня Юрий Кувалдин в своей знаменитой "кожанке" и синих техасных брюках быстрым шагом приближается ко мне. Мы здороваемся, а он говорит, словно извинияясь за чьё-то хамство и бесцеремонность:

- Всю территорию станции застроили торгаши, пройти к автобусу надо в обход, остановку-то не сразу найдёшь!..


Сергей Михайлин-Плавский "У Патриаршего подворья"

понедельник, 25 октября 2010 г.

Сергей Михайлин-Плавский "Прогулка с Кувалдиным"

Сергей Михайлин-Плавский

ПРОГУЛКА С КУВАЛДИНЫМ

Последний день Пасхальной недели или первое воскресение после Пасхи - Красная Горка - выдалось в нынешнем году теплым и солнечным. К этому дню во многих местах наши предки старались приурочить свадьбы, считая его счастливым для молодоженов. Красная Горка была девичьим праздником, по деревням и селам шло усиленное сватовство, а на игры собирались все девушки до единой в лучших своих нарядах: а как же иначе, ведь женихи выбирают себе невест. Поди-ка, попробуй, не явись девушка на этот "парад невест", просиди дома свое счастье, потом выйдешь замуж за какого-нибудь мужичишку-замухрышку; а парень может совсем не найти своей половины или достанется ему никому не нужная рябая уродина.

На горке ставили соломенное чучело на длинном шесте, вокруг него собирались парни и девчата, пели песни, потом садились вокруг горки и угощали друг друга крашеными яичками. Вечером чучело сжигали с песнями и плясками, водили хороводы.

Как на улице дождик накрапывает,

Хоровод красных девок прибывает.

Ой вы, девушки, поиграйте!

Уж как вы, холостые, не глядите:

Вам гляденьицем девушек не взяти,

Уж как взять ли, не взять ли по любви,

Что по батюшкину повеленью,

Что по матушкину благословенью...

Начало десятого часа утра. Я еще не решил, чем займусь в этот светлый день (тянет к столу и хочется выйти на улицу), а пока помогаю жене убирать после завтрака посуду. Раздается телефонный звонок:

- Говорит Кувалдин.

- Здравствуйте, Юрий Александрович!

- Сергей Иванович! Жду вас в 12 часов в метро "Пролетарская" под переходным мостом. Захватите обещанную дискету и новые рассказы. Я верстаю номера журнала "Наша улица" на 2008 год. В феврале ожидается сотый номер моего журнала!..

На "Пролетарскую" я приехал немного пораньше, под переходным мостом там и сям несколько человек ожидали назначенных встреч. Я о чем-то задумался и Кувалдина заметил, когда он уже подходил ко мне. На голове его будто на минуту присела черная вельветовая кепка, на плечах основательно сидела кожаная также черного цвета "семисезонная" куртка, из-под которой были видны техасные небесно-голубые брюки, подвернутые у щиколоток (веяние современной моды); в руках - неизменный светло-коричневый (под цвет туфель) портфель, непременный спутник своего хозяина, в котором "все издательство "Книжный сад", как однажды выразился Кувалдин в одной из своих бесчисленных бесед с известными людьми: прозаиками, поэтами, критиками и др.

- У вас есть немного времени? - спрашивает Юрий Александрович и, не дожидаясь ответа, продолжает, - я хочу вам показать места, где происходит действие моего рассказа "Вот кто-то с горочки спустился".

Он напечатан в первом номере за этот год. Я вам принес журнал, там и ваш рассказ пошел "Високосный год". Он немного простоват и наивен, да и фабула его издавна известна, но он читается с интересом, с хорошим юмором...

Мы переходим на станцию "Крестьянская застава", доезжаем до "Чкаловской", выходим на улицу Земляной вал. Сзади - Курский вокзал. Перед нами - Садовое кольцо с огромными сталинскими домами. Тоталитарная эпоха и в архитектуре подавляла человека. Подземным переходом переходим на ту сторону. Кувалдин идет легко, свободно, целеустремленно, шаг у него не широкий, но спорый, хотя и без спешки. Я отвык от такой ходьбы, тем более что меня иногда "ведет" в сторону и приходиться не шагать, а подставлять под себя ноги, чтобы не упасть. Это следствие ишемии. Кувалдин замечает мою "пьяную походку" и озабоченно говорит:

- Мы назад уже не пойдем, а до Таганки вы дойдете?

- Теперь уж дойду, деваться некуда, да и интересно мне, я здесь никогда не бывал...

Сергей Михайлин-Плавский "Прогулка с Кувалдиным"

воскресенье, 24 октября 2010 г.

Сергей Михайлин-Плавский "Мое открытие "Черного квадрата""

Сергей Михайлин-Плавский

МОЕ ОТКРЫТИЕ "ЧЕРНОГО КВАДРАТА"

Каждый раз, когда у меня в комнате раздается телефонный звонок, я поспешно хватаю трубку и даже немного волнуюсь, а вдруг это такой знакомый, звонкий и энергичный голос:

- Говорит Кувалдин!

Так оно и есть!

- Сергей Иванович, я жду вас в субботу, 6 января, в восемнадцать двадцать у входа в Театр на Таганке, хочу, чтобы вы посмотрели спектакль "До и после", созданный великим режиссером Юрием Петровичем Любимовым по мотивам поэзии Серебряного века.

Юрий Александрович Кувалдин, писатель и издатель, "литературный Геракл" по определению Нины Красновой, человек-учреждение, человек-издательство четко и полностью выговаривает каждое словечко, словно обкатывает его в жидком яичном желтке, как это делают некоторые опытные огородники со свежими огурцами, готовя их для продолжительного хранения. Просьбу метра я беру "под козырек" и начинаю готовиться к завтрашнему посещению спектакля-бриколажа.

На другой день ровно в восемнадцать часов я появляюсь у парадного подъезда театра "Содружество актеров на Таганке", совсем не подозревая, что это не то, что мне нужно, что настоящий "Московский театр драмы и комедии на Таганке" расположен несколько правее, если стоять к нему лицом, как раз напротив выхода из кольцевого метро "Таганская". За этот мой промах стало особенно стыдно, когда меня неожиданно окликнул Юрки Кувалдин:

- Сергей Иванович, вы где стоите? Это не тот театр! Настоящий, любимовский, вон, правее!..

А я-то почти полчаса стоял и удивлялся, как же, мол, так, люди на вечерний спектакль покупают билеты, тычутся во все три закрытые на замок двери парадного входа, а войти не могут, начинают метаться, бегут снова в кассу, а потом куда-то исчезают совсем...

Мои не такие уж тесные отношения с театром вообще начались с рассказов отца Ивана Сергеевича, вспоминавшего о своем увлечении спектаклями в деревенской избе-читальне во времена еще начала коллективизации. С деревенскими активистами-энтузиастами они ставили на маленькой сцене с колченогим столом и тремя табуретками поучительные и смешные сценки из деревенской жизни. Представления эти шли под лозунгом ликвидации безграмотности - знаменитого ликбеза. Небольшая их труппа из пяти, иногда из трех человек объездила все окрестные деревни со своими постановками и, по словам отца, их везде принимали "на бис".

Эти рассказы запали мне в душу, и я, помню, очень жалел о том, что не успел попасть на эти отцовские представления. Мне было до того обидно, что я где-то в шестом классе написал пьесу из современной мне колхозной жизни и вполне серьезно рассчитывал на ее постановку в колхозном клубе, благо отец одно время заведовал этим клубом. Но, к счастью, постановка не состоялась, после войны в клуб стали раз в месяц привозить и крутить кинофильмы, а молодежи в деревне с каждым годом оставалось все меньше и меньше, она потянулась в город на учебу, да и развлечений там куда больше: и театр, и кино, и парк с открытой эстрадой, и выставки - что твоей душе угодно!..

На входе в фойе любезный охранник "миноискателем" огладил мою сумку (неизбежная примета нашего времени) и молча и вежливо вернул ее мне. Народу в фойе пока еще мало. Юрий Александрович сразу же от дверей видит у белого рояля Валерия Золотухина и говорит мне:

- Подойдем к Валерию Сергеевичу.

Конечно, мы предварительно сдаем на вешалку (театр-то, известно, начинается с вешалки) свои осенние куртки и сумки и только потом подходим к Золотухину.

Валерий Сергеевич сдержан и сосредоточен, он продает свои книги, причем, по желанию покупателей, с автографами. Немногие люди в наш нечуткий, пластмассовый век покупают книги, даже и у знаменитых людей, даже и с автографами, однако, молодые пары подходят к столику и просят автограф, кто на книгу, кто на программу спектакля...

суббота, 23 октября 2010 г.

Сергей Михайлин-Плавский "Место встречи - ЦДЛ"

Сергей Михайлин-Плавский

МЕСТО ВСТРЕЧИ - ЦДЛ

В час тёплого осеннего предвечерья от станции метро по Баррикадной улице я медленно поднимаюсь в гору, словно "лошадка, везущая хворосту воз", иногда останавливаюсь отдышаться, мучает кашель в результате обострения хронического бронхита. Но настроение от этого не совсем на нуле, на душе у меня легко и светло, будто какой-то предполётный восторг зовёт меня ввысь, в другое измерение. Ещё бы! - ведь я иду на очередную встречу с Юрием Кувалдиным, писателем, издателем - моим издателем! - человеком огромной души, неисчерпаемой энергии и эрудиции.

Эта встреча состоится 31 октября, в как бы отстёгнутый от ушедшего месяц назад бабьего лета мягкий осенний денёк, которому нехватает только летящей паутины, хотя и не знаю толком, бывает ли она, эта осенняя паутинка на центральных улицах и переулках Москвы.

В лучшие времена мы обычно встречались в офисе Кувалдина со скромной на двери табличкой "Наша улица" то на Балтийской, то на Складочной улицах, но нынче неизменный спонсор первого в России частного издателя переживает определённые временные трудности, и нам приходится общаться то в метро, то на улице, то в ЦДЛ, как, например, сегодня. Но мы, авторы "Нашей улицы" свято верим и в душе надеемся на то, что эти неудобства временные и, я думаю, не один автор молит Бога о помощи спонсору нашего мэтра в его бизнесе и делах предпринимательских, чтобы журнал вновь обрёл свой офис, и мы могли там собраться, поговорить о судьбах русского Слова, о будущем литературы, обменяться мнениями о творчестве собратьев по прозаическому перу, иногда подискутировать между собой, а особенно настырные - и с главным редактором, хотя такие поползновения чреваты...

В фойе Центрального Дома Литераторов пустынно, можно сказать безлюдно, за исключением двух-трёх человек, в ожидании назначенных встреч коротающих время за газетой "Новое человечество", номера которой разложены на трёх журнальных столиках, стоящих перед мягкими диванами с ярко-красной обивкой. Приглушённое освещение создаёт уют и даже некоторую интимность, отчего сами встречи кажутся теплее и желаннее.

Юрий Александрович появляется точно в назначенное время, на нём чёрная кожанка и такого же цвета замшевая кепочка-форца с небольшим - по-русски! - козырьком, придающим лицу теплоту, а взгляду добродушие.

Кувалдин позвонил мне накануне, пригласил на эту встречу из серии "Я иду, шагаю по Москве" и попутно пообещал захватить очередной ноябрьский номер журнала "Наша улица", в котором помещены четыре моих рассказа и цветное фото на обложке. Обещание выполнено с лихвой: в бело-синей пластиковой сумке, в профессионально упакованной пачке покоятся два с половиной десятка номеров вожделенного журнала, которую с этой минуты предстоит носить мне, так он и сказал, Кувалдин, поставив пакет на диван:

- Это носить вам.

Что ж, носить так носить - своя ноша не тянет, и я благодарно принимаю в свои руки довольно-таки увесистый свёрток и - впоследствии - доношу его до метро "Пушкинская" через множество знаменитых старинных улочек и переулков, начиная от Скарятинского, через Гранатный, Вспольный, Спиридоньевский, Ермолаевский, Малую Бронную улицу с Патриаршим прудом, Козихинские переулки и Малый Палашевский с выходом на Тверскую улицу.

Кувалдин каждый час, каждую минуту, как всегда, верен себе, своему журналу, своему делу: он достаёт из кармана цифровой фотоаппарат и начинает фотографировать меня прямо в фойе ЦДЛ, подыскивая место с наиболее подходящим освещением: сначала перед книжной стойкой, потом на парадной лестнице, поближе к широкому окну. При этом разговор о журнале, о прозе не прекращается ни на минуту: Кувалдин поймав нужную ему мысль, останавливается и словно считывает её со своего внутреннего экрана, уже как будто заранее чётко сформулированную благодаря уникальной кибернетической памяти, выдаёт её в виде готового текста из уже опубликованной своей вещи или изданной книги.

Потом он резко, безо всякого логического перехода, обрушивается вдруг на графоманов от поэзии: видно кто-то из таких хватов достал его до печёнок.

- Пишут, сами не понимают, что пишут. Ты почитай Мандельштама, Ахматову и устыдись своей убогости! "Шедевры" ведь выдают: "галка - палка"! Вы вот писали стихи, книги издавали, но в вас изначально жил прозаик. Вы умеете писать, да и ученик способный, прислушиваетесь к моим советам, хотя вам бы ещё в вашу прозу добавить побольше цвета, запаха, солнца, травы, неба, пространства, зоркости взгляда, мелочей художественных... Но люди не понимают! Переходи на прозу, брось серенькие стишки! В прозе во много раз больше возможностей, хотя и неимоверно трудно...

И вдруг читает изумительное четверостишие Ф.И.Тютчева "Последний катаклизм":

Когда пробьёт последний час природы,

Разрушится состав частей земных:

Всё зримое опять покроют воды,

И Божий лик изобразится в них.

- Вот настоящая поэзия! Эти строки надо выучить наизусть и читать графоманам. Хотя эта поэзия не для них - не поймут...

Выйдя из ЦДЛ, мы по Большой Никитской направляемся в сторону центра, сворачиваем в Скарятинский переулок и через Никитскую улицу выходим в Гранатный переулок к Центральному Дому Архитектора.

Название Гранатного переулка возникло по существовавшему здесь в ХУII веке Гранатному двору, где изготовлялись артиллерийские разрывные снаряды.

А за изящной чугунной решёткой стоит особняк, выстроенный в готических формах, где помещается Центральный Дом Архитектора. Это работа известного московского архитектора А.Э. Эриксона, выполненая в 1896 году. Стены красного кирпича резко контрастируют с белокаменными резными деталями, привлекают внимание островерхие кровли особняка с ажурными украшениями. К старому особняку в 1938-1941 годах пристроено новое здание, над входом которого схематически изображён план Москвы работы художника В.А. Фаворского.

К этим зданиям недавно пристроено третье, в котором находится Союз архитекторов, на этой же стороне (нечётной) переулка есть ещё один особняк постройки 1900 года, на месте которого в старом деревянном доме останавливался в 1870 году композитор А.П. Бородин, начавший здесь работу над оперой "Князь Игорь", а в 1895-!900. годах здесь жил выдающийся режиссёр Вл.И. Немирович-Данченко. На фоне Центрального Дома Архитектора мы поочерёдно фотографируем друг друга, недолгое время рассматриваем установленный здесь в 1980 году памятник архитектору А.В. Щусеву работы скульптора И.М. Рукавишникова и направляемся дальше...


Сергей Михайлин-Плавский "Место встречи - ЦДЛ"

пятница, 22 октября 2010 г.

Сергей Михайлин-Плавский "Крутицкое подворье"

Сергей Михайлин-Плавский

КРУТИЦКОЕ ПОДВОРЬЕ

12 февраля 2008 года. Сегодня встречаюсь с Юрием Кувалдиным на станции метро “Пролетарская”. Я жду его под переходной лестницей, как давно условлено, посматриваю на часы, хотя знаю, что Кувалдин не любит опаздывать. Точно в назначенное время я замечаю характерную походку легкого на ногу человека, обошедшего пешком многие любимые им уголки Старой и Новой Москвы. Он вручает мне пакет с журналами “Наша улица” (февральский номер, в котором опубликованы мой рассказ “Марья - Золотой голос” и цветная фотография на последней странице обложки).

- Как вы себя чувствуете, Сергей Иванович? - осведомляется внимательный Кувалдин. - Может быть, прогуляемся на Крутицкое подворье, здесь недалеко...

В ХIII веке много русских православных людей были пленены татаро-монголами и они вынужденно томились в Золотой Орде. Однако, они сохранили православную веру, поэтому “для их духовного окормления Русской Православной Церковью была учреждена особая епархия - Сарская и Подонская” с постоянным местом проживания ее митрополитов недалеко от Москвы, в местечке Крутицы, у некогда небольшой речки Сары. Там было построено подворье и православный храм в честь Святых Первоверховных Апостолов Петра и Павла.

Из Крутицкого подворья русские люди отправлялись в Орду, здесь они молились и просили у Господа благословения на благополучное возвращение с чужбины...

Мы проходим по Крутицкой улице и оказываемся на территории подворья. День сравнительно теплый, весна в этом году на полмесяца раньше календарного срока вышла на исходные рубежи, под ногами похрустывает подтаявший ледок, а поверх него - непонятно - откуда? - рассыпана какая-то соломенно-травяная труха: впечатление такое, будто здесь, на этой площади, только что перед дальней дорогой кормили ездовых лошадей.

Мы не спеша идем по территории подворья, рассматриваем таблички на стенах. Еще недавно в Успенском соборе и Метрополичьих палатах располагались фонды государственного Исторического музея. Успенский собор, а также знаменитый Крутицкий терем - это выдающиеся памятники русского зодчества. Кувалдин возмущается:

- Как же все здесь было запущено, Господи! Неудивительно, ведь здесь стояла и воинская часть. Сейчас вон хоть освободили бывшие казармы...

Успенский собор имеет два этажа: нижний - с теплым храмом святых Апостолов Петра и Павла (1667-1689 гг.), верхний (летний) храм с главным Успенским престолом (сооружен в 1700 г.). Выстроен собор из красного кирпича и является самым большим сооружением Крутицкого ансамбля...


Сергей Михайлин-Плавский "Крутицкое подворье"

четверг, 21 октября 2010 г.

Сергей Михайлин-Плавский "Живоначальная Троица"

Сергей Михайлин-Плавский

ЖИВОНАЧАЛЬНАЯ ТРОИЦА

Недалеко от Борисовских прудов на Братеевской улице в Москве в одном из двух "шоколадных" домов, как их называют местные жители, живёт удивительный человек - Юрий Кувалдин, хорошо известный интеллектуальным кругам нашей страны, а также ближнего и дальнего зарубежья, писатель и критик, филолог по образованию, фанатик своего дела, прозаик по призванию и первый в новой России частный издатель журнала русской литературы "Наша улица", которому в феврале 2008 исполняется 100 номеров.

Сегодня, 19 ноября, у Главного редактора - День рождения, первый после 60-летнего юбилея, который был широко отмечен московской общественностью сначала юбилейным вечером в Театре на Таганке, а потом показом по телевидению документального фильма "ЮРИЙ КУВАЛДИН. ЖИЗНЬ В ТЕКСТЕ" по каналу "Культура".

По этому поводу мы, Ваграм Кеворков и я, приглашены именинником к нему домой на более чем скромный "мальчишник" с чаем и бутербродами (притом - принципиально - никаких возлияний), но с обширной и насыщенной программой, открывающейся чаепитием: время обеденного перерыва, и необходимость и традиции требуют этого ритуала.

Чай к нашему приходу уже заварен и, по словам хозяина, он ""великолепен". Кувалдин усаживает нас за стол и начинает готовить бутерброды с лососёвой икрой и красной рыбой. Сначала на хлеб намазывает масло, потом, вскрыв вакуумную упаковку нарезки, осторожно кончиком ножа поддевает край розовато-прозрачного ломтика и накладывает его на тонкую скибочку хлеба с маслом. При этом вспоминает, как гостил у Юрия Нагибина по поводу издания его знаменитого "Дневника", как радовался Нагибин, что его "Дневник" будет издан ещё при его жизни. Да не успел Юрий Маркович увидеть вышедшим в свет своё творение, месяца через два он, к сожалению, умер.

- С Нагибиным дружил Лужков, - продолжает Кувалдин и вдруг - назидательно, - дружите с великими, общайтесь с ними, пишите о них, если хотите оставить след, ведь, что не записано, того не существовало. Вчера вот по телевизору показали юбилей Эльдара Рязанова - 80 лет, не шутка. Но я для себя Рязанова не числю среди великих, Феллини, Андрей Тарковский - это вершины. Но его "Карнавальная ночь" - это была эйфория, огромное желание праздника, света в жизни. А потом "Берегись автомобиля" с гениальным выбором Иннокентия Смоктуновского на главную роль...


Сергей Михайлин-Плавский "Живоначальная Троица"

среда, 20 октября 2010 г.

Сергей Михайлин-Плавский "Дух святой для просящих..."

Сергей Михайлин-Плавский

ДУХ СВЯТОЙ ДЛЯ ПРОСЯЩИХ...

Прогулка с Кувалдиным от Земляного вала до Китай-города

...На смену одной звезде рождается другая, пятая, миллиардная, чтобы никогда не угасать. Так и человек. Эхнатон наложился на Аменхотепа (заменил его), Моисей наложился на Эхнатона, Достоевский наложился на Моисея, Кувалдин наложился на Достоевского. Сия жизнь дается через смерть в бессмертии.

Юрий Кувалдин

"День писателя".

У Юрия Кувалдина - новая идея: сделать серию снимков старых московских переулков с их разнообразной архитектурой и неповторимым колоритом. Эти снимки ему нужны и для журнала, так как главный редактор "Нашей улицы" бесконечно влюблен в Москву, в ее улицы и переулки, перетекающие друг в друга, и для съемок будущего возможного кинофильма, как это было с телевизионным фильмом "ЮРИЙ КУВАЛДИН. ЖИЗНЬ В ТЕКСТЕ": многие его кадры Кувалдин сначала увидел через видоискатель своего цифрового фотоаппарата. На эту прогулку Юрий Александрович позвал и меня. Она, возможно, могла бы и не состояться, будь в это время у его журнала свой офис, в котором главный редактор обычно принимает своих авторов. Но офис на ремонте, а мне только остается счастливо сказать самому себе: нет худа без добра, так как на многих фотоснимках запечатлена моя физиономия...

- Говорит Кувалдин!

Для меня привычный уже голос в телефонной трубке отдаленно ассоциируется с голосом Левитана по радио: "Говорит Москва!" Это память далекого детства, когда отец мой Иван Сергеевич давал мне надеть на стриженую головенку наушники детекторного приемника, собранного своими руками, а перед этим он долго настраивал его на нужную волну, стараясь попасть острием переключателя на какой-то там "магический" кристалл. Этот магический кристалл живет во мне и сейчас - "Говорит Кувалдин!", - и, как и тогда, вызывает невольный трепет, переходящий в радость предстоящего общения, и всегда несущий ожидание и надежду...


Сергей Михайлин-Плавский "Дух святой для просящих..."

вторник, 19 октября 2010 г.

Александр Логинов "О повести "Титулярный советник""

Александр Логинов

О ПОВЕСТИ

“ТИТУЛЯРНЫЙ СОВЕТНИК”

Меня так и подмывает сравнить Кувалдина с Чеховым.

Потому что это соблазнительное сравнение трепещет в воздухе совсем рядом и щекочет крылышками лицо, оставляя на кончике носа пудру пыльцы: а ну-ка поймай меня, заформалинь, пришпиль навечно к бумаге. И название повести - “Титулярный советник” - тоже толкает настырно в ребро: “Экий ты увалень, не видишь очевидного-невероятного!”

Но слишком это было бы просто.

Оставим Чехову Чехово. Оставим сонмищу мертвым воскрешать усопших из праха. Оставим эту основу основ печали философии общего дела. Дело немногих живых - продолжать великое бесконечное дело, начало которого мерцает розовым пламенем во тьме забиблейских времен.

Я отчетливо вижу как Кувалдин, не впрягшийся самовольно, но впряженный Логосом в русскую литературу вместе с Чеховым и Достоевским, таранит железобетон обыденной жизни стенобитным кастетом художественности и продирается сквозь крючья разорванной арматуры в метафизическое надпространство, осиянное светом второй, настоящей реальности.

Кувалдин не живописует мерзости жизни, а использует их в качестве реактивного топлива, позволяющего ему взмывать над этими мерзостями. Этот обманчивый иронический парадокс неотступно сопровождает движение истинной литературы по отчаянной ее орбите.

Зависший между пасмурным небом и раскисшей землей главный герой кувалдинской повести бывший чиновник Олег Олегович, вкусивший в совковой жизни сладких плодов титулярной никчемности, напоминает кран с безнадежно сорванной резьбой. В этой повести титулярный советник - не более чем саркастичный ярлык, маркирующий принадлежность протагониста к тучному классу советских нахлебников. “Да на нас вся страна держалась!” - взвизгнула как-то в припадке гнева жена Олега Олеговича, отождествляя себя с державным социальным статусом своего подкаблучного мужа. Эта женщина или, скорее, универсальный разводной ключ, наделенный способностью к механическому совокуплению, пытается починить мужа, то есть заставить его вновь засочиться материальными благами.

И чудо как будто случается. Волшебник Марков - когда-то институтский приятель Олега Олеговича, а ныне успешный предприниматель - превращает испорченный водопроводный кран в рожок изобилия...


Александр Логинов "О повести "Титулярный советник""

понедельник, 18 октября 2010 г.

Александр Логинов "Белая клавиша новенького фортепьяно"

Александр Логинов

БЕЛАЯ КЛАВИША НОВЕНЬКОГО ФОРТЕПЬЯНО

(Юрий Кувалдин. “Ранние сумерки” Повесть.)

Кувалдин - мастер или, точнее, маэстро детали.

Перефразируя Ренана, можно сказать, что истина сокрыта в деталях.

Мне кажется, что неискушенный читатель скользит беспокойным глазом по тексту, страшась потеряться в сюжетных извивах повести “Ранние сумерки”. Я же смакую каждое слово. Читаю неторопливо и сосредоточенно, медленно погружаясь в текст как в тяжелую воду отдельно взятой лагуны со стайками бестолковых рыбешек и зубастых пираний, с красивыми, как тюлевые занавески, но ядовитыми медузами (одна из таких медуз обожгла невинное сердце Вадима - героя повествования), с ветвистыми рожками мертвых кораллов на дне.

Чудесное погружение в обыденность семидесятых начинается с первой же строчки. Истошные вопли кота, насильно избавляемого от блох, густой хвойный запах предновогодья, исподпольные батники, шузня и дубленки, пошлый блеск полировки серванта с декоративным хрусталем и столь же декоративным Есениным, типичные соседи по коммуналке - тихий токарь Коля (“Рублевочкой не разживешь?”) и злобная старушенция (“И курят, и курят, дышать нечем!”).

И щедро рассыпанные по длинной дороге повести образы и детали: рыжий портвейн, тонкая жилка пробора, ласково поблескивающие маслины, губы, существующие отдельно от лица...

Одним словом, все случилось в те незапамятные времена, когда бутылка “Столичной” стоила три двенадцать. Значимость этой хронометрической отметины переоценить невозможно. Вернувшийся из армии Вадим быстро осознает верховенство бутыли в иерархии решительно отвергаемых им общественных ценностей. Уютно чувствующий себя в потустороннем мире литературы, по-настоящему живущий лишь на грани яви и сна с книгой в руках - “блажен кто забывается в книгах” - и потому магнитно влекомый к творческой деятельности, он с горечью видит, что и на островке телевидения, куда прибивает его на время волна судьбы, бутылка тоже в изрядном ходу как цель и как средство убогого существования...


Александр Логинов "Белая клавиша новенького фортепьяно"

воскресенье, 17 октября 2010 г.

Слава Лён "Хочешь жни - а хочешь куй!"

Слава Лён

ХОЧЕШЬ ЖНИ

- А ХОЧЕШЬ КУЙ!


то ли в гаграх

то ли в ялте

развернули кумачи

сталин - молотов - кувалдин

воплощение мощи!


Клио вмещены в анналы

урок -

фруктов -

овощей

что им толстые журналы

что им толстые вощще!


что им Маршал Василевский!

что им Крылышки без крыл

ЦСКА продувши Левски

пеплом голову покрыл


дирижёр расправив фалды

медью грянул торжество

сталин - молотов - кувалдин

раздолбали и его


от забора до обеда

яму роют ибо стим-

ул - нужна одна победа

за ценой не постоим!


и куют по наковальне

счастья молотом ключи

сталин - молотов - кувалдин

молоды и горячи



суббота, 16 октября 2010 г.

Слава Лён "Кувалдин. Родина рецептуализма"

Слава Лён

КУВАЛДИН. РОДИНА РЕЦЕПТУАЛИЗМА

На заре Бронзового века - как великолепно звучит: "на заре Бронзового века"! - году эдак в 1963, после памятного хрущевского разгрома "авангардистов" в Манеже, два будущих художника-классика Оскар Рабин и Олег Целков вели горячий спор. В споре, как известно, НЕ рождается истина. В споре рождается НЕ истина - проблема. Рабин утверждал, что перепроизводство произведений искусства в мире достигло таких масштабов, что нужна КУВАЛДА, чтобы принудить зрителя смотреть твою картину. "На входе в твой зал Музея должен стоять служитель, который кувалдой по башке глушил бы каждого зрителя и говорил - смотри!" Целков гордо возразил - это (кувалда!) не входит в задачу Искусства. И - малое время спустя - ввел Человека с Кувалдой "внутрь холста". Теперь весь художественный мир - а другого НЕ существует - знает страшно-нестрашных персонажей холстов Олега Целкова - целковитов. Целковит - лик-личина-отличник сути и сущности ХХ века.

Я вспомнил эту байку, прочитав - а сел я читать нехотя, по обязанности, думая - пройдусь сейчас по диагонали и - баста! - так вот, прочитал первые пол-страницы романа "РОДИНА" Юрия Кувалдина и - ахнул! -

"В час жаркого весеннего заката на Патриарших прудах умерла Родина... старуха... член КПСС... поднялась на трибуну Мавзолея... В левой руке у нее была петля, а в правой - топор... справа от нее Порфирия Петровича, а слева - Понтия Пилата".

Чуть ниже:

... "Людмила Васильевна подумала, как это Родину могли повесить среди бела дня? Но вот повесили же!

Мать звала ее Милой.

- Брысь! - крикнула Мила огромному коту, черному, с белым фартуком. - Иди возьми в холодильнике себе сардельку!

Кот почесал лапой за ухом, понял, что хозяйка не в настроении, и лениво поплелся на кухню, по пути прихватив со столика газету".

Все! - надо читать м е д л е н н о. Моя "тема": смерть (убийство, самоубийство?) Родины + (плюс) противная мне "идеология": отмирающий постмодернизм. Его пора прошла - пришла пора его замещать рецептуализмом.

По культурной норме рецептуализма, филолог-рецептуалист, работающий обычно в деятельностно-аксиологическом подходе, сначала обязан построить объект филологического ис-след-ования, что - как мы увидим ниже - очень непросто, и только потом при-ступать к системному, выверенному анализу построенного объекта.

В пику "совецкому критику" (типа Латунского и Берлиоза, прообразом которых в романе Михаила Булгакова был советский литературный критик, основатель и генсекретарь Российской Ассоциации Пролетарских Писателей (РАПП), Леопольд Леонидович Авербах, который душил все творческое и человеческое в Михаиле Булгакове, а в начале 30-х годов по поручению партии "вытащил" из средиземноморского Капри пролетарского "буревестника" Максима Горького, возвратил его в СССР, вместе с ним редактировал сборник, прославляющий труд заключенных на строительстве Беломоро-Балтийского канала, и при этом Авербах успевал быть племянником Якова Свердлова, шурином наркома внутренних дел Генриха Ягоды и зятем верного ленинского оруженосца - управделами Совета Народных Комиссаров Владимира Бонч-Бруевича), итак, в пику подобному советскому критику, завербованному преступной совецкой властью, уверенному, что "объект исследования" ему уже дан - в руках текст! - филолог-рецептуалист сначала строит пространство исследования. Чтобы в нем построить объект исследования.

Филолог-рецептуалист конструирует из хотя бы трех (минимум!) ортогональых пространств ("досок"):

- онтологического,

- организационно-деятельного,

- инструментального -

единораздельно-целостное пространство своей мыслительной работы. И при-ступает к по-строению объекта своего филологического ис-след-ования: деятельно-текстовой системы (ДТС) романа Кувалдина "РОДИНА".

В границы этого трех-ортогонального про-странства ДТС раз-мещается (рецептуальное "пространство мест!") теперь:

- вся система "материал - формы - содержания" романа,

- вся система "мыслей - слов - дел" героев и Автора романа,

- вся система "языков - средств - методов" работы Автора романа.

Ортогональность трех пространств, понятно, означает, что проекция их "содержания" друг на друга дает - нуль (0). Во всех значениях этого слова, включая нуль "Супрематического зеркала" Казимира Малевича (1915).

В романе "РОДИНА" действуют, помимо очень важных своей разно-типностью "героев", два "автора": Автор-1 (основной автор текста) и Автор-2 (автор-герой, перевоплощающийся во многих персонажей и даже в самого Бога).

Но за границами текста романа действует - и не в меру активно! - еще два "автора": Автор-3 - "Кувалдин-писатель", комментирующий текст "РОДИНЫ", и Автор-4 - "Кувалдин-человек", комментирующий деятельность Кувалдина-писателя и настырно (без ложки скромности!) продвигающий "РОДИНУ" в Музей (сокровищницу мировой культуры).

Автор-3 и Автор-4 мне тоже потребуются в ис-следовании, и тоже раз-мещены в своем трех-ортогональном пространстве. Я, Слава Лён, автор настоящего (в обоих значениях слова: (1) сегодняшнего и (2) истинного) текста имею свое аналогичное пространство.

По прототипу "русской матрешки" эти три пространства:

- объекта ДТС романа,

- Автора-3 - писателя Кувалдина,

- профессионального философа Славы Лёна -

последовательно вставлены друг в друга и тоже - "ортогонально".

Что означает: главный герой романа "РОДИНА" Мила не несет ответственности за "мысли-слова-дела" писателя Кувалдина. Писатель Кувалдин не несет ответственности за слова Славы Лёна. А Слава Лён будет отвечать (головой) за все свои настоящие (и ненастоящие) "мысли-слова-дела".

Первым философски осмыслил и выдвинул предложение - как очень эффективное средство понимания художественного текста - использовать в филологическом исследовании категориальную пару "герой - автор" Михаил Михайлович Бахтин. Он говорил: "Не только созданные герои отрываются от создавшего их процесса и начинают вести самостоятельную жизнь в мире, но в равной степени и действительный автор - творец их. В этом отношении и нужно подчеркивать творчески продуктивный характер автора и его тотальную реакцию на героя: автор не носитель душевного переживания, и его реакция не пассивное чувство и не рецептивное восприятие (курсив мой, - Слава Лён), автор - единственно активная формирующая энергия, данная не в психологически конципированном сознании, а в устойчиво значимом культурном продукте, и активная реакция его дана в обусловленной ею структуре активного видения героя как целого, в структуре его образа, ритме его обнаружения в интонативной структуре и в выборе смысловых моментов" (Эстетика словесного творчества, М., Искусство, 1979, с.10).

Бахтин четко разводил, различая, в разные времена "автора-в-тексте" и "автора-в-жизни", называя их - соответственно - "автор-творец" и "автор-человек". Бахтин настойчиво предостерегал исследователя текста от ошибки принимать за авторский голос послетекстовые интерпретации и комментарии "автора-человека" (типа, например, "Авторской исповеди" Гоголя), ибо они - тексты другого "автора", нежели "автор-творец".

В романе "РОДИНА" четыре типа героев:

- герой-1 - оригинальный герой романа "РОДИНА": типа Милы, Стасика, Константина-Алексея и т.п.,

- герой-2 - герой героя чужого романа: типа Раскольникова, Понтия Пилата или Воланда,

- герой-3 - герой-художник: типа Достоевского или Булгакова, Гоголя или Саврасова,

- герой-4 - Фаллос,

- герой-5 - мать-Родина.

Итак, в романе "РОДИНА" небывало разно-типным героям противостоят четыре автора: Автор-1, Автор-2 (внутри текста) и Автор-3, Автор-4 (за текстом). Автор-1 есть автор-творец, Автор-4 - автор-человек (в терминологии Бахтина), Автор-2 - автор-герой, Автор-3 - автор-комментатор романа "РОДИНА".

Я полагаю, что Автор-1 и Автор-3 изначально работают в парадигме постмодернизма:

"Каждое мое слово, каждый мой образ, каждая моя метафора - целое напластование: философий, религий, этик и одновременно - правд жизни со всеми их грязнотами и вульгарностями. Здесь необходима даже не дешифровка, как у Достоевского (очень важное для меня свидетельство Автора-3, хорошо проштудировавшего и "Проблемы творчества" (1929), и "Поэтики Достоевского" (1963) М.Бахтина и знающего теорию "полифонического романа" и концепцию "серьезно-смеховой культуры", - Слава Лён), а способность погрузиться в этот круто заваренный интеллектуальный мир, насытиться этим горько-соленым раствором. Бесконечные напластования намеков, недомолвок, реминисценций, открытые и замаскированные цитаты, сложнейшая система отсылок, виртуозные ассоциации, полифилософские метафоры, смешение арго и сакральных текстов, увеличенная до крайних пределов суггестивность слова - вот из какого "сора" я делал "Родину", мой роман", - говорит Автор-3 в позиции рефлексии над текстом романа и 6-летней деятельностью читателей и критиков, уже прочитавших его роман-шедевр (Жизнь в тексте, 2006, с.40).

А вот цитата из самого романа (Родина, 2000, с.470-71)

сначала голос Автора-1 и, тут же, голос Достоевского-героя:

"Зазвучала музыка Шнитке, компилятивная, пронзительная, постмодернистская. Достоевский в свете луча пистолета встал с кровати и обратился в зал:

- Господа! Вся наша жизнь есть постмодернизм! Вместо гармонии, к которой стремился Ренессанс, и интеграции, к которой стремился модерн, постмодернизм настаивает на гибридном искусстве, в основе которого лежит диссонансная красота и дисгармоничная гармония. Нельзя допустить преобладания какого-то слишком доминирующего стиля. Каждый элемент должен иметь свою функцию, дублирующуюся иронией, противоречивостью, множественностью значений. Постмодернизм. Постистория. Постиндустриальное общество. Даже с точки зрения лингвистической приставка "пост" во всех трех случаях не случайна, и на самом деле объединяет эти три явления, которые, не будучи синонимами, параллельны и взаимосвязаны, - Достоевский вздохнул и прошелся по огромной сцене Театра Красной Армии. Фоном звучала музыка Шнитке, взвизгивали скрипки и плакал гобой. На заднике слабо высвечивалась Москва из Космоса, походящая на причудливую паутину. Достоевский продолжил:

- Постисторией я бы назвал такое состояние общества, когда невозможно никакое подлинное новаторство, когда все уже создано, книга прочитана и закрыта. Единственным настроением является горечь, цинизм, пассивность и серость. Движение мира достигает конечной стадии, когда возможности полностью нейтрализуют друг друга, порождая повсеместное безразличие, индифферентность, превращая нашу цивилизацию в машину, мегамашину, которая, в свою очередь, выравнивает все типы различий, порожденных жизнью. Так текстура мира, заключающаяся в производстве различий, перетекает к фазе производства безразличия. Иными словами, диалектика дифференциации опрокидывает свою основу и производит индифферентность. Все уже в прошлом: вера в утопии, надежда на лучший мир, поющее завтра. Происходит только одна и та же процедура: бесконечное клонирование, раковая пролиферация, напрочь лишенная всякого новшества..." Тут важно подчеркнуть, что Автор - 1 не только развивает идеологию постмодернизма далее, но и - возвышается над ней согласно второй рефлексии. И не просто иронизирует над постмодернизмом, а критикует его, как Кант. Он готов вообще закрыть это направление движения мировой цивилизации. А куда дальше? - ибо развитие Искусства непреложно. Дальше - ближе: в рецептуализм, раз уже выяснено, что вторая рефлексия - страшная сила!..


Слава Лён "Кувалдин. Родина рецептуализма"

пятница, 15 октября 2010 г.

Виктор Кузнецов-Казанский "...жизнь в березах и заборах"

Виктор Кузнецов-Казанский

"...ЖИЗНЬ В БЕРЕЗАХ И ЗАБОРАХ

(о повести “Аля”)

Пересказывать содержание повести Юрия Кувалдина “Аля” нет резона - каждый, кто примется ее читать, не сможет оторваться до последней строчки. И не станет заглядывать вперед... Дело отнюдь не в криминальной интриге и не в витиеватости сюжета (который, как мне представляется, прост и незатейлив), а в том, что писатель заинтересованно и с чувством искреннего сострадания рассказывает о самых обыкновенных людях - каких в великом множестве встречаем мы в любом уголке нашей родины...


Виктор Кузнецов-Казанский "...жизнь в березах и заборах"