пятница, 29 июня 2012 г.

Александр Вознесенский КРИВОЕ ЗЕРКАЛО ЖИЗНИ


Александр Вознесенский родился в 1973 году в Москве, в роддоме № 26 по Сосновой улице (между ст. метро “Октябрьское поле” и “Щукинская”, - там же, в районе пл. Курчатова, проживает и по сей день). Работал и работает как журналист (“Книжное обозрение”, “Новое книжное обозрение”, “Пушкин”, “Независимая газета” и т.д.). Стихи печатались в “Книжном обозрении”, альманахах “Стрелец”, “Фигли-Мигли” и др. Как прозаик дебютировал в журнале современной русской литературы "НАША УЛИЦА", кузнице литературных талантов, короткими рассказами "КРИВОЕ ЗЕРКАЛО ЖИЗНИ", № 1-2000.

Александр Вознесенский


КРИВОЕ ЗЕРКАЛО ЖИЗНИ


короткие рассказы


БАНКЕТНЫЙ ДЕНЬ


Василий Крустман, суверенный писатель трактатов, сидит у дверей своей квартиры на табурете, покуривает и собирается выпить чаю. И не то чтобы он обдумывает концепцию текущей части своего Труда, а просто читает газету - кривое зеркало жизни, спресованное ничто, - идеальный, доступный и вполне легальный наркотик, регулярные поставки коего не заставляют думать о завтрашнем дне. В занятии этом находит он даже некоторую приятность. Иные, впрочем, кончали плохо...
В сущности, пресса прекрасна, как прекрасно небо сквозь запыленные стекла, как прекрасны сухие камни, где когда-то текла река, как прекрасна ее рука, тронутая песчаным загаром, ну и многое что другое, содержащее в себе скрытую, чуть подпорченную плесенью неслучайности пустоту. Как пиво, застающее наутро организм полупрозрачным...

На кухне уже, однако, пьет чай Василий Григорьевич. Чай с лимоном, кружочком, к стенке чашки ложкой прижатым. Сладкий! Под песню радиоточки.
На каждый обжигающий глоток все существо пьющего отвечает очистительным горловым выдохом, столь приятным при усвоении значительного числа разносортных жидкостей. Хорошо! Он вновь закуривает, и дуновенье из приоткрытого окна гонит дым в пространство коридора и далее в глубины квартиры. А пусть! Дым вездесущ и предопределен, а дело, надо сказать, к осени...

Входя, Крустман не смотрит на Василия Григорьевича, но ставит табурет к столу, наливает и себе чаю, отходит к окну и молча выглядывает во двор - туда, где деревья, на листву, еще полную соков, и выше, на розовое нежное облачко, зависшее в перекрестьи проводов. В окне напротив два раза зажигается и гаснет свет. Внизу, на дороге, появляется Артем. Он быстро идет, сворачивает к подъезду, бросает сигарету в близлежащую лужу и входит в дом. Секунды ожидания, и он в кухне.
Артем приносит бутылку водки. Некоторое время все смотрят на нее, думая каждый о своем: Крустман, лишенный газеты, - о завтрашнем дне, Василий Григорьевич - об уходящем лете, осени, так сказать, жизни, и скорой зиме. Артем хочет женщину... Потом кто-то более решительный, кажется, я, берется за бутылку и с хрустом сворачивает пробку. Лимоннный запах разносится по собранию. За окном темнеет.
- Звонил Виноватенко - не придет! - говорит Василий Крустман. И добавляет: - Ваше здоровье, Василий Григорьевич!
Все пьют, закустывают черным хлебом с салом. Крустман прихлебывает чай. Артем вкушает чудесный огурец, облепленный водорослями укропа, - и по-прежнему хочет женщину.
Все повторяется.

Не знаю, что случилось, пока я ходил в туалет, но Василий Григорьевич рассыпается уже многогранным, переливчатым смехом - то колокольным, с подвываниями и обертонами, - то почти детским, тонким. Артем глядит на него, довольный, видимо, произведенным эффектом, и думает неизвестно о чем. Ему хорошо. Он вновь закуривает - не ощущая вдыхаемого дыма, не видя выдыхаемого. Все вокруг светится - лица, стаканы, стены. Ветер за окном услиливается, унося  вдаль несбыточное. Артем закрывает глаза.

В это же время Артем Григорьевич Виноватенко, поэт и гражданин, едет в метро, закрывая своим обширным торсом сразу две надписи "НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ". Он ободрен двумя стаканами портвейна. На ум ему, с перерывом в пару минут, приходят следующие две строки (в порядке поступления):

торжество перспективы жеста
в поисках женщины на зиму

"Хорошо!" - думает Артем Григорьевич Виноватенко, и остается в приятном расположении духа навечно, ибо больше мы к нему не вернемся.

В то же время настроение Василия Григорьевича, тезки того, знаменитого Василия Григорьевича, резко меняется. Он больше не смеется. "Черт дернул меня родиться в России, да еще с таким именем и отчеством", - обреченно думает он. "Дорого яичко ко Христову дню", - проносится в сознании. И далее: "Жизнь прожить - два пальца обоссать!"
- Уеду! К чертовой матери!.. Уеду! - кричит он.
Затем внезапно вскакивает на стол. Давя посуду, вспрыгивает на люстру и, раз качнувшись на ней, неловко срывается в раковину. Хлынувший откуда ни возьмись поток смывает его. Василий Григорьевич пытается удержаться в изгибах сливной трубы, но звезды явно не благоволят ему. Ход истории неумолим: Василия Григорьевича поглощает влажная бездна...

- Вдруг признается в еде! - только и сказал, проснувшись, Артем. Нашарил в кармане пачку сигарет, вновь закурил и ушел в ночь. Так уходят последние деньги. Мы же остались.
А вот Василий Крустман не остался в стороне от этих событий. И, надо отдать ему должное, водку он спас. Сызмальства состоя при ученой книжной мудрости, а от природы будучи человеком весьма прагматичным, знающим цену словам, делам и продуктам материальной деятельности человека, повидав, да и поимев на своем веку от жизни немало хорошего и разного, вращаясь в обществе и обладая изрядным числом влиятельных знакомых, он отнесся ко всему философически. А именно - не подал виду. И только в самых сокровенных снах . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вот вкратце описание происшедшего в Москве, в Лето от создания мира Семь Тысяч Пятьсот Третье, в Банкетный День.


РАССКАЗ КРУСТМАНА


Мы жили тогда в двухместном номере отеля "Метрополь" уездного города N. Все шло своим чередом - спокойно и чинно.
Прихожу я как-то в номер. Вечером. А мне как раз надо было одну кассету переписать. Вставил ее в магнитофон. Перемотал на начало. Переписывается.
Тут вдруг смотрю, на кровати лежит женщина. Прекрасная! Голая. Мертвая оказалась.
- Слышь, - говорю, - я ее щас трахну!
- А я ее уже трахнул!
Ну, думаю, гад, мог бы и меня подождать... Ладно!
Подхожу к ней, трогаю. Еще теплая. Немного страшно. Первый раз такое...
И тут мне помешали!
Кто и как - совершенно отдельная история, и здесь, честно говоря, для нее не место. Важно другое: к тому времени кассета вдруг кончилась. Щелкнула.
А он мне и говорит: - Ну че? Переписал?  - Да, - говорю, - там всего-то минут пятнадцать записи было...
- Ну вот, - говорит, - только лишнюю электроэнергию израсходовали!
Это было вечером, а наутро, когда свет упал на измятую за ночь постель, я стоял перед дверью и мучительно размышлял над случившимся. О времени. Как, например, я мог упустить эти полчаса, гулко канувшие в бездонную Лету, потерянные навек? О месте. Почему судьба выбрала именно этот скверный городишко, почему именно наш не очень-то уютный номер, почему нас? И что сталось с трупом? И что будет с нами?
Не знаю, сколько я пробыл в оцепенении. Потом распахнул дверь и вышел вон.


ГОД ЗМИЯ


- Ветра как не было, так и нет, - сказал Димитрий Евгеньевич.
И ветер подул. И мы пошли пить. Следом, и обгоняя, и в разные стороны потянулась поземка, распадающаяся на множество микровихрей, минисмерчей и портативных ураганов самого что ни на есть наземного базирования. Ураганами управляют силы зла. И мерещатся человечки, гномы, противостоящие стихии - как полярники на отдаленном зимовье, отрезанные от неба и большой земли глухой стеной непроглядной ночи и космическим холодом.
Человечки-гномы копошатся, горбятся на пронизывающем ветру, пытаются откапывать друг друга, вязнут в снегу, а снежная крупа засыпает их, и кого-то вдруг подхватывает буря и несет сквозь мглу над ледяными просторами в неведомые дали, и они, эти несчастные человечки, замерзают на лету, как маленькие птички-колибри, засунутые в холодильник хладокомбината № 11 чьей-то безжалостной рукой в грязной холщовой рукавице, бурой от привычных мерзлых потеков свино-коровье-бычачьей крови...
- У тебя "рука в рукавице", "холодильник хладокомбината", а что же человечки-гномы и гномочеловечки?.. Несчастные! - сокрушался Димитрий Евгеньевич.
Мы помолчали, подумали над их судьбой - и что им светит в полярной ночи. И ветра уже не было, а на полу подъезда расплывались мутные лужи от снега, принесенного нашими ногами. А человечки забились, видимо, за слабую, но все же чуть теплую батарею, туда, где живут "бычки" и пепел, и обрывки "Московского комсомольца" от 14.12.96, и пожелтевший, как старые заслуженные зубы, обломок пластмассового стаканчика, и разорванные этими зубами полиэтиленовые пробки от бутылок "Семьдесят второго", "Агдама" и "Сахры"... Ибо всюду - жизнь.


СЧАСТЬЕ


Пустыня Наска под окном. Говори, говори со мной, со своим сумасшедшим другом! Тогда ты на ночном снегу начертила три слова, ты их рисовала, как в детстве, зная или не зная, что я буду помнить их всю жизнь:

"Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ"

Из окна, в свете желтых фонарей, смешанных с белым предрассветным светом, три слова казались надписью на торте. Кроме меня, в пять утра никто их не видел. Кроме тебя.
Позже дворник стер с лица двора, по его мнению, отмершую кожу; обнажил черный лед и ошметки асфальта...


ВО СНЕ И НАЯВУ


В самых сокровенных снах Подполковник голеньким мальчиком парил над городом, кувыркался в воздухе, разговаривал с ангелами и тоненькой струйкой писал в туманные кущи скверов, затаившихся в долинах высоток. Полет не сковывала привычная броня кителя - взмах рук, и устремляешься вверх, разгоняя облака, - юный, свободный, счастливый...
Что бы Подполковник ни делал наяву, все обращалось в прах. И это было не что-то мешающее, препятствующее спокойной жизни и наслаждению этой жизнью, но, скорее, врожденное. Нет, он не свыкся, он по-прежнему, как и на ясной заре юности, копался в себе, пытаясь разобраться в собственных, на деле не существующих отношениях с миром. Миром столь же живым и явственным, сколь и недоступным его мысленному и элементарному физическому - сквозь толстые стекла очков - взору. И черт его знает, что было сладостней и одновременно мучительней, - летать во сне или осознавать невозможность личного взлета с полосы родной авиабазы. Ну а в сравнении не познавалось ничто...
По службе дела, между тем, шли как нельзя лучше. Гибли люди, гремели взрывы, война, на время утихая, разгоралась снова. Посланный с террористической миссией, он с успехом выполнил ее, был даже представлен к награде, но - усилиями недоброжелателей - как водится, оказался обойден более пронырливыми и хваткими. Его это почти не угнетало.  И только в самых сокровенных снах...


РАДИОТЕАТР


- Отрывок из нового романа читает лауреат соропееровской и международных литературных премий, стипендиат Союза кранопресненских писателей Эдуард Синелесов! - сказал ведущий (редкий, надо сказать, мудак, хотя и влюбленный в так называемую литературу), а Эдик, неловко кашлянув (он любил и культивировал в себе эту неловкость), заговорил следующее, порой заикаясь (он любил иной раз заикнуться), но пока не картавя (он любил покартавить в компании):
- Это из моей новой вещицы, называется "Лорчамлор". Я сам не совсем понимаю, что значит это слово, но читатель мой - а я так и вижу, - хоть нас и разделяет мировой эфир, - так и представляю себе своего читателя, с бутылочкой пива, с этим словом "Лорчамлор" на устах, - простите, конечно, за нескромность, - так вот, читатель мой гораздо лучше меня самого разберется в значении слов, нацарапанных мною гвоздиком на экране монитора в минуту душевной невзгоды. Предвижу вопросы. О чем? Герой? Сюжет? И т.д. И т.п. Так вот, к-к-кхе, блин... Ясно, что героя своего наше время еще не народило. А сюжет - да есть ли он? Не есть ли сюжет - миф, вроде придуманной в средневековье, и, слава Б-богу, проходящей люб-бви? Придуманной взамен вечного секса? Или того же б-Бога - нуждающегося в доказательствах собственного бытия? Впрочем - к чему б-б-бог и все эти вступления?.. Что да как и о ч-ч-чем, - вы поймете, купив через пару месяцев мою книгу. К-купите и п-полюбите - или возненавидьте и ее (книгу) и ее (книги) героев. Это отрывочек из середины. Итак...
И Эдик, внутренне довольный, что выразилось в прорезавшейся вдруг выразительности, продолжил, то есть начал чтение:
- Итак...

- Лорчамлор, бля! - сказал он и отрыгнул накопившиеся за секунды заглатывания бутылки пивные пары. - Хорошо идет!
Я, не долго думая, ебанул ему по башке второй своей бутылкой - полной. "Слава Свободному Тушину!" - сверкнуло в голове. Моей - не его, уже безжизненной. Жалко, конечно, было, да ничего - таких бутылок сколько еще предстоит выпить на своем-моем веку!
- Лорчамлор. Бля. Хорошо. Идет! - Так говорил я, обходя труп, наклоняясь, обшаривая карманы, выпрастывая оттудова документы, деньги, какие-то бумажки, записную книгу типа органайзер и много-много надувных шариков типа презерватив.
А вокруг стояла особенная ранне-осенняя зазакатная тишина. Над - проступали звезды. Под - мягко пружинила трава, вперемешку с вековым мусором. Донесся откуда-то протяжный звук последней, наверное, электрички, всегда навевавший мысли о запредельном, надквартальном, поднебесном...
Вдруг противно запищал телефон, который он обронил в последние секунды жизни. Я схватил эту коробочку, и стал неожиданно для самого себя остервенело тыкать антенной в его закатившиеся под самые мозги глаза. Кровавое хлюпанье вскоре наскучило, телефон все звонил, я решил ответить.
- Алле! - сказал я и засмеялся.
- Егор, ты? - женский голос явно ждал большего.
- Ошиблась, мать! - отвечал я. А в ответ услышал дурацкие гудочки: плям-блям, блям-плям...
 - Ебена ты мать! Хуюшки-мудилочки-пиздюлюшки!.. - пробурчал я прямо в дырчатую пасть окровавленной трубки, размахнулся и швырнул ее в сосновый ствол.
В полете телефон, словно тяжелый клинок, пару раз перевернулся, разбрызгивая темные тяжелые капли, и наконец достиг древесной тверди. Отколупнулась какая-то деталька, проводки сверкнули недальтоническим цветом (красным, синим, зеленым), что-то гукнуло, а перед тем хрустнуло. "Экая, прости Господи, недолговечность!" - вяло подумал я, а затем решил: "А пошли вы все на хуй!"... И, включив себя в понятие "все", потянулся к ширинке, и пошел, пошел, пошел...

- Вот, собственно... - завершил после паузы Эдик.
Редкостный мудак своим с хрипотцой голоском восхитился: "Браво, Эдуард Венедиктович! Такого даже я не ожидал от вас услышать! А слушатели знают, что только у меня, по средам, в 21.00, в программе "ЕБН в рот" на радио "Бамбуковый чай" можно услышать все самое новое из мира самой новой русской литературы. Блин! Будьте с нами, будьте в курсе".
Пошла реклама.


ИЗ ГАЗЕТ БУДУЩЕГО ГОДА


Срочно в номер
ОРДЕНА ЛЕСИНА АТОМОХОД "ЛЕСИН" ИМ. ЛЕСИНА отправился на первую в этом сезоне ледовую вахту по маршруту Северный речной вокзал - Южный порт. Итак, хоть и запоздало, но зимняя навигация открыта!  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . А Лесин ведь, это, писатель такой был. Писатель-то он был писатель, но слов знал мало. То есть почти и не знал этих вот слов. Главных, собственно, было у него всего три с половиной слова: "Лесин" (ласковое обращение к себе), "алкаш" (ласковое обращение к ближнему) и "пошли все на хер" (неласковое обращение к себе, ближнему и дальнему).
Все это в свете таланта и поначалу сомнительной, далее скандальной, а ныне всенародной славы создавало некоторый ажиотаж вокруг так называемого "Лесина". Соседи и сослуживцы, прислушиваясь к каждому лесинскому слову, ловя его и как бы взвешивая на атомных весах мирового прогресса (не сфальшивил ли? не заговорился? не зарапортовался ли?), приходили к выводу о необходимости скорейшего увековечения памяти героя-писателя-алкаша "Лесина" с открытием прижизненного бюста героя перед подъездом дома героя в городе-герое Москве. Однако у "Лесина" бюста не оказалось - ну, не было у него бюста! - не оказалось под рукой и девки, и он хотел было занять бюст у Софи Лорен, но и той не было. И, было, хотел он что-то сделать, да что было делать? Делать было нечего, а стало быть нечего было и открывать, и приходиться бежать, а потом за второй, и наш герой отправляется в вынужденный внеочередной запой, а мы пока займем его место в повествовании чем-нибудь менее обременительным для читательского восприятия. Например, девками.
[Цензурное изъятие]
Девки - неблагодарные, неверные! - незаслуженно заняли место героя, развалясь, пизда нараспашку, - а потом сочинили куплеты на мотив известного в кабаках постперестроечной Вейрмутской республики романса "Элефант Унд Моська" (то есть, в переводе на старорусский, "Тотем И Табу"):

У этой песни нету автора!
Ах, Лесин, знать, силен он мужик,
раз пьет с утра до послезавтра.
И востр ум его как ножик
все равно (несмотря на это)!

                          Припев:

Ум линкс-цвай-драй,
ум рехтс-цвай-драй...*

и т.д. - для нашей заметки обильное цитирование противопоказано! И ладно бы девки! Ребята с нашего двора - так те просто дразнились "Лесин - Наш Алкаш" чуть ли не на каждого прохожего - вплоть до вышеупомянутых девок. Досталось даже соседу, живот свой положившему во благо Отечества, перешедшему на зимнюю форму одежды действительному тайному бригадному адмиралу НКГБ, генерал-полковнику от милиции, академику и вице-президенту Академии пограничных войск, почетному пожизненному ответственному за противопожарную безопасность по Москве и области, генералу армии Б. (настоящую фамилию этого видного флотоводца-подводника, Героя Тушино, будущего старшего маршала Б. мы, по понятным причинам, вынуждены умолчать. Для простоты назовем его, ну, скажем, "Баланиным"**. - А.В.)
Так вот, "Дежурный по городу слушает!" - кричал военачальник "Б" с высоты собственного балкона на обезумевших от радости дворовых детей, решивших, что началась-таки долгожданная атомная катастрофа - этот последний и решительный Апокалипсис, предвещающий скорую и теплую ядерную зиму. Впрочем, в штабе округа нашему корреспонденту эту информацию не подтвердили. Так и сказали: "Пошли все на хер!"

Александр Вознесенский,
фото автора

* Имеются в виду левое и правое полушария мозга. - Прим. авт.
** Подробнее о судьбе главнокомандующего см. в моей внутренней рецензии на его авторизованную биографию “Как бы это было на самом деле” (М.: “Органы”, в печати. - Серия “Самописка”). - Прим. авт.


НА ДАЧЕ


Это сказка про шкаф. Его грузят на машину, долго везут по шоссе. Ветер свистит во всех щелях. Холодно. Потом машина сворачивает на проселок, в лес. На колдобинах шкаф скрипит, трещит. Кто-то в машине говорит: "Ну вот, зубами застучал, боится, думает - в лес завезли, на дрова. Спалим, мол. Да нет ведь, на дачу везем, на природу, считай - на пенсию - век доживать..."
Шкаф, услышав эти слова, успокаивается, и стоически переносит тряску, пытаясь придержать распадающиеся, плохо перевязанные створки силой давно несмазанных петель.
На даче в шкафу хранят варенье. Банки спорят и ссорятся друг с другом. "Меня тетя Люся собирала". "А меня мама варила". "А из меня маленькая Ирочка каждый день по три раза по две ложки съедает. И мама об этом не знает!" Звенят, перестукиваются, а как только кто подойдет - тишина. Будто засахарились.
На зиму, когда дом пустеет, в шкаф складывают те же банки - уже пустые, крышки, разный инструмент, а на самый верх ставят всю дачную посуду. Здесь чашки - одна в три раза больше другой - тарелка с отбитым краем и огромная миска для салата, кажется, навсегда пропахшая луком, ложки, вилки, ножи - все разные, кто с кривизной, кто с несмываемым черным нагаром на ручках... И тоже - каждый норовит местечко получше занять, к стенке ближе - где дерево, от которого тепло - и прислониться к нему можно.
И вот зима. Стекла в доме заморозились, и в шкафу холодает - так что даже стенка задняя треснула - а ее из толстенной фанеры в каком еще году выпилили! Пришли воры. Переночевали, разожгли посреди комнаты костер - грелись. Не хватило. Взоры их обратились на шкаф. Те самые петли, которые никто никогда не смазывал, заржавели, и дверцы не открывались, пришлось ломать. А там, внутри, нет ничего, - одни железки да банки стеклянные.
Горит дом, в доме горит шкаф. Лопаются банки, а ржавые железные петли, накалившись, стали красными. Дым до самого леса стелется, и там на ветках еловых морозным инеем обвисает. Леший с кикиморой в болотной берлоге сидят, да жалуются - нам бы у того костра погреться! А нельзя - люди увидят...


СОЛНЦЕ


Раскаленные крыши слепили редких птиц. Провода тянулись в бесконечность.
Тени древесных стволов заметно сместились по неровной поверхности гравийной дорожки, мимо пустующих в жаркий час грязно-белых скамеек. Не орали даже дворовые дети, обычно равнодушные к погодным условиям.
Исходил час сиесты.
Движенье планеты сказалось на трехлитровой емкости пива, взятого вчера в розлив, - всего минут на двадцать подпавшей под действие июльского солнца, просочившегося меж щелей полуприкрытых ставней. Процесс брожения получил новый толчок, и вскоре первоначальная прохладная прозрачность продукта сменилась мутным дрожжевым томлением расплавленного янтаря. Соседствующая герань фотосинтезировала. Клубился в узком солнечном луче планктон пыли: взвесь непрочитанных книжек. Отразившись от лаковой двери шкафа, "зайчик" упал на пропотевшую подушку и угас вне контекста...
Проснувшись к вечеру, с тяжелой головой, не одеваясь (как прежде не особенно и раздевался), N хватил, не разобрав, треть банки теплой кисловатой жидкости - и глаза моментально налились слезой. Словно бы водка пополам с портвейном заплескалась в желудке. Словно бы недельный бульон наполнил душу склизким переваренным луком, растворенным в прогорклом жиру...
Лучше: словно бы проснулся утром, с похмелья, не намереваясь пить, и внезапно обнаружил на расстоянии вытянутой руки кружку с холодным квасом  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 
И, стало быть, можно! Если не жить, так здравствовать.
Оглядевшись вокруг, N отметил лишь наступление сумерек...


ЗЕМЛЯ


Левое полушарие мозга правое будило истошным воплем: "Эй, просыпайся, мудило! Ночь настала, и пора думать о будущем, и вообще, одно полушарие хорошо, а два лучше!"
А правое полушарие мозга не отвечало, делало вид, что не слышит, что спит, - короче, молчало. И сколько левое полушарие ни кричало, - никакого эффекта, так что смотри начало: туда, где левое полушарие мозга правое будило, а с другой стороны Земли на них глядело Светило, но ничего не видело, потому как Земля непрозрачна. Вот такие дела! Вот так вот все мрачно!


ЯДЕРНАЯ ВЕСНА


Когда сотрется самая память о тех бесполезных и в общем-то лишних людях, бесцельным своим существованием мешавших нам жить в ладу с собой; когда их трупы станут почвой, дающей жизнь прекрасным растениям: лесам, подпирающим небо, цветам величиной с солнце, лугам, уходящим за горизонт; когда мир перестанет содрогаться от хруста костей и миллиардов совокуплений и дефекаций; когда сквозь ядовитую пелену человеческих испарений покажутся, наконец, звезды, - я вдохну вольного воздуха Вселенной и скажу тебе: мы победили!..                                              

"НАША УЛИЦА", № 1-2000

среда, 27 июня 2012 г.

ЭДУПРД КЛЫГУЛЬ НА ШИКОТАНЕ






Эдуард Викторович Клыгуль (1937-2008)



Эдуард Клыгуль

ШИКОТАН

ОЧЕРК


Двухместная байдарка тихо шелестела зелеными бортами по белым лилиям и желтым кувшинкам на длинных стеблях, уходящих вглубь тесной в истоке речушки Сож, начинающейся где-то под старинным русским городом Рославлем. Мы с женой, довольно в зрелом возрасте, чуть за сорок, первый раз пошли в водный поход, и нас все очаровывало: и берег, заросший высоким, стремительно-красным иван-чаем, и бордовые закаты, когда, кажется, что весь растворяешься в природе, и та сила, которую она своими видами и дыханием днем подарила тебе, уходит сейчас частично вместе с солнцем за горизонт, и неспешные разговоры у догорающего костра, когда хочется быть таким же искренним и душевным, как и твои собеседники.
- Красота! Разве в городе такое увидишь? - восхищался наш приятель Володя Жердев, работающий вместе с моей Татьяной в научно-исследовательском медицинском институте. - Есть, конечно, в России и другие необыкновенные места. Вот, мой брат Валерий, физик, подписал контракт на три года и работает на Шикотане, самом большом острове Малой Курильской гряды. Природа, говорят, там - сплошная экзотика: субтропическая растительность, муссонный климат, тихоокеанский воздух. Вот туда бы добраться, да билеты на самолет очень дорогие, а на поезде - долго, да и железная дорога - только до Хабаровска.
Я отработал в гражданской авиации уже много лет, а поскольку время было еще доперестроечное, то мне полагался бесплатный пролет во время отпуска в любую точку нашей страны, а жене - за пятьдесят процентов стоимости. - А что, может, рвануть вдвоем на Курилы? Дело осложнялось только тем, что остров Шикотан - это пограничная зона, так как находится недалеко от Японии, а последний аэродром, куда можно прилететь, расположен на острове Кунашире, который, вообще, всего в семи морских милях от японского острова Хоккайдо. Для посещения этих мест нужен специальный пропуск, а чтобы получить его, необходим вызов от человека, проживающего там. Договорились с Володей, что по приезде в Москву он напишет письмо брату и все объяснит ему.
Через три недели вызов, заверенный администрацией шикотанского поселка Малокурильское, был у нас на руках. Теперь задача - получить пропуск. Я надел свою форму гражданской авиации, соответствующую званию военного полковника, купил бутылку хорошей водки и отправился в паспортный отдел районной милиции.
За казенным, унылым столом, заставленным ровными стопками документов, сидел майор милиции, чуть старше меня, с уставшим лицом. С удовлетворением приняв от человека, тоже в форме, пол-литра "к ужину", пояснил, что вообще-то пропуск оформляется целый месяц, но для коллеги (Аэрофлот - все-таки организация военизированная) постарается сделать к 15 августа, то есть за три дня.
Лететь надо было по маршруту: Москва - Хабаровск - Южно-Сахалинск - остров Кунашир. Как называется аэропорт на Кунашире, мне выяснить не удалось, поэтому "требование" на бесплатный пролет было выписано только до Южно-Сахалинска. От Кунашира до Шикотана, как объяснял в письме Валерий, должен ходить катер. Я поднял на ноги всех своих знакомых в Министерстве гражданской авиации и с большим трудом достал билеты из брони.
Итак, на воздушном лайнере Ил-62М летим десять часов в Хабаровск. Поскольку маршрут проложен, говоря на авиационном языке, четко "по ортодромии" (кратчайшему между двумя аэропортами расстоянию) на восток, то в полете наблюдали интересное явление: посмотришь в иллюминатор назад - там еще темная ночь, взглянешь вперед - уже рассвет, и так на протяжении довольно длительного периода времени.
Небольшой стандартно-типовой аэропорт в Хабаровске встретил теснотой - пассажиры сидели и стояли почти вплотную, отсюда начиналась масса рейсов по большим и малым городам Дальнего Востока. Несколько часов на Ил-18, и мы уже в аэропорту Южно-Сахалинска, теперь надо было как-то улететь на остров Кунашир. Соседи по полету из Москвы - военный летчик с очень деловой женой, оба примерно нашего возраста, - объяснили нам, что самолеты на Кунашир с Сахалина летают не каждый день, и если нам сразу не удастся убыть, то гостеприимно звали переночевать у них, в гарнизоне авиационного поселка Сокол.
- Нам надо попасть на Кунашир, - обратился я к кассирше в маленьком одноэтажном здании аэропорта Южно-Сахалинска.
Увидев значительное для этих мест количество золотых полосок на моих погонах - четыре, она быстро оформила билет и сказав, что нам повезло - самолета не было из-за тумана четыре дня, предупредила по рации экипаж, как оказалось, уже готовящегося взлететь Ан-24. Воздушный корабль, уже с работающими двигателями, стоял на рулежной дорожке. Пришлось по жаре, при высокой влажности, с тяжелыми сумками в руках, почти бегом спешить к нему; форменная рубашка из синтетического материала сразу стала мокрой. Командир воздушного судна встретил нас у трапа и приветливо улыбнулся:
- Что, красной рыбки попробовать летите?
- Если удастся, конечно, - уклонился я от прямого ответа, зная, что ловить такую рыбу без лицензии запрещалось.
Двигатели взревели на максимальном режиме, и вот мы уже над ярко-синим Охотским морем, курс - на остров Кунашир.
Аэродром "Менделеево" на Кунашире, около поселка Южно-Курильск, оказался довольно пустынным, стояли лишь несколько военных вертолетов. Старенький автобус по извилистой дороге, спускающейся вниз от летного поля, катился среди деревьев с широкими листьями, обвитыми лианами, и подлеском из курильского бамбука.
Гостиница в поселке была единственная, двухэтажная, деревянная. В ней всего две больших комнаты, тесно заставленных кроватями с панцирными сетками, на две койки полагалась одна тумбочка, шкафов нет, несколько старых стульев дополняли скромный мебельный набор. Верхнее помещение предназначалось для женщин, нижнее - мужское. Поселок состоял, в основном, из одноэтажных домов, многие - удлиненные, барачного типа, в которых жили помногу семей. Рядом с гостиницей, в одноэтажном строении, тоже из дерева, размещалась столовая. Несмотря на то, что и Охотское море, и Тихий океан были рядом, дары их почему-то в меню не присутствовали, зато были щи из свежей капусты и макароны с котлетами. За долгую дорогу мы соскучились по горячему и обед нашли сносным.
У администратора гостиницы спросили, когда будет катер на Шикотан.
- Скорее всего, завтра. Обычно он ходит один раз в неделю, да и то, если "бальность" моря позволяет, и нет туманов; но сегодня здесь заканчивается совещание директоров рыбоконсервных заводов, и завтра они должны разъезжаться. До Малокурильского - сорок две морских мили, ходу - часа четыре.
Расплавленный до малинового жара шар солнца закатывался за кунаширский действующий вулкан Тятя - основную достопримечательность острова вместе с горячими целебными источниками, бьющими у его подножия. Далеко от берега на рыболовецких траулерах зажглись прожектора, лучи которых направлены в воду, чтобы на свет стекались косяки сайры. Этой рыбой Курильская рыболовецкая флотилия снабжала всю Россию.
На следующий день к вечеру небольшой катер лег курсом на зюйд-ост в сторону острова Шикотан через Южно-Курильский пролив Тихого океана. Пассажиров было немного, человек десять: двое - из руководства рыбоконсервного комбината в Крабозаводском поселке, остальные - островные жители, в основном, рабочие с комбината и смежных с ним служб, возвращающиеся после отпусков. Несильная килевая качка - волнение океана было балла два - заставляла вспомнить детские ощущения при катании на качелях: то вверх вместе с носом катера, то вниз, в провал между волнами, а все твое нутро как бы не поспевает за этой скоростью и раскачивается отдельно; помогли фляжка с коньяком и лимон, прихваченные из Москвы.
Пришвартовались глубокой ночью в освещенной портовыми огнями бухте, имеющей форму колбы с узкой горловиной, обращенной в сторону океана, прикрытой от ветров с другой стороны высокими сопками. Валерий, высокий, худощавый, лет тридцати, приветливо улыбающийся, одетый в светлую, модную куртку, сразу узнал москвичей, вероятно по моей авиационной форме. Тепло поздоровались. Идти до их дома было недалеко, но в гору. В квартире встретила жена Валерия, Ирина, очень милая шатенка, с короткой современной стрижкой и глубокими глазами, немного моложе Валерия. В комнате, обставленной приличной, но, чувствовалось, казенной мебелью, был уже накрыт стол, ярко демонстрирующий, что живут люди на берегу богатого рыбой, красной икрой и крабами океана. Хозяева были искренне рады приехавшим издалека гостям, расспрашивали о Володе, московской жизни.
Валерий окончил физический факультет Московского университета, а здесь по контракту трудился в лаборатории, научная задача которой заключалась в том, чтобы по датчикам, установленным в океане, прогнозировать приходы цунами и прочих погодных неприятностей. Ирина преподавала историю в старших классах единственной в поселке школы.
Утром молодые супруги пригласили нас осмотреть поселок Малокурильское, который компактно ютился с одной стороны сопки, но ощущения сдавленности не было, так как окнами дома смотрели, как в зеркало, в безграничный, недаром названный Великим Тихий океан. На рейде - отчетливые силуэты большого плавучего рыбозавода и окруживших его со стороны ожидаемых приходов крупных косяков сайры траулеров.
При спуске к океану, на ровной площадке, как в Москве называют, "смотровой", стояла лавочка, на которой сидели две молодых женщины, одной - лет двадцать пять, другой - под тридцать. Было в их облике что-то общее: грубоватость в чертах лица и ощущение большой физической силы во всем налитом теле. Валерий объяснил, что это "сезонницы" с рыбоконсервного завода, приезжающие сюда работать из разных мест России месяца на три, на путину. О них мне еще раньше рассказывал мой давний приятель, офицер - подводник, служивший в этих местах. В производственную задачу этих работниц входило, стоя перед транспортером, подававшим свежую рыбу из хранилища со льда, рубить ее большими ножами на мелкие куски. От такой ежедневной работы, помноженной на природные данные, они становились очень сильными. Как сказал мой товарищ, если такая бабенка крепко обнимет тебя или сожмет ноги, развалишься, как гнилой орех.
Пошли вдоль берега направо от порта; твердая галька, отточенная холодными волнами Тихого океана, шуршала под ногами. Иногда попадались разные мелкие вещи, видно смытые во время штормов или выброшенные за ненадобностью с рыболовецких кораблей, в том числе и японских: обрывки нейлоновых канатов, бутылки необычных форм с иностранными наклейками, пластмассовые ящики, обломки досок и бревен, так называемый "плавняк". Деревья вдоль берега - сосны и березы, "каменные", как их тут называют, невысокие, пригнувшиеся под сильными ветрами, дующими с океана, а сучья - корявые, простирающиеся в сторону суши и как бы стремящиеся уцепиться за что-нибудь, чтобы при отливе не смыло в океан.
Раньше я удивлялся, глядя на японские гравюры, гобелены, расплывчатые рисунки на рисовой бумаге - все ветви деревьев растут параллельно земле, думал, что это - просто стилизация. Но сейчас, имея к тому же авиационное образование, осознал, что такое горизонтальное расположение ветвей оказывает меньшее сопротивление набегающим потокам воздуха, как с океана, так и с суши, а значит слабее и сила, действующая на них, меньше раскачивает, а следовательно, больше шансов не сломаться, выжить. Это - пример биологического свойства всех живых организмов приспосабливаться к окружающим условиям, так ведь и у людей - если как-то не ослаблять отрицательные эмоции, то они могут сильно раскачать душу, и тут уже недалеко и до слома, нервного срыва.
Самые лучшие строения на острове - несколько двухэтажных деревянных домов с квартирами для руководящего состава рыбокомбината и администрации Шикотана. В одном из таких домов выделили двухкомнатную квартиру, правда, без ванны и душа, Валерию с Ириной. Объяснив нам, что все население Шикотана ходит мыться в душ на рыбоконсервный завод, они сводили и нас туда.
Рядом со многими домами устроены коптильни для красной рыбы и корюшки. Это небольшие сараи, где сверху были подвешены коптящиеся рыбы, а снизу тлели опилки, желательно осиновые. Рыба получалась с чудесным ароматом и неповторимым вкусом. Такие копчености нельзя было даже сравнить с той рыбой, которой на городских рыбокомбинатах придают копченый запах, обливая химической жидкостью.
Многие островные постройки сколочены из "плавняка" - досок, выловленных в океане, - и обиты снаружи для тепла рубероидом. Вид у таких сооружений неприглядный и напоминает в худшем варианте московские, послевоенные, дровяные сараи. Деревьев, даже низкорослых, в поселке нет. Поразили коровы, которые из поколения в поколение приспосабливались к горным условиям и, вопреки своему увесистому телу, ловко поднимались по крутым, узким тропинкам шикотанских сопок.
Валерий предложил поехать завтра с утра на три дня ловить рыбу и крабов на другой берег, выходящий не в Южно - Курильский пролив, а непосредственно на океан, в бухту Безымянную, это место еще называют "Край Света", так как это - самая крайняя юго-восточная точка России. Мы с радостью согласились; Ира, тактично сказав, что неоднократно все это видела, да и места в палатке мало, решила пожертвовать собой и осталась дома.
Машину дали, по просьбе Валерия, его знакомые, офицеры - "погранцы", как тут называли пограничников. Это был мощный бортовой грузовик ГАЗ-66, со всеми ведущими колесами. Так как дорог внутри острова не было, а конечная цель маршрута - за сопками, то автомобиль, ревя на низших передачах, карабкался по каменистому руслу небольшой горной реки, густо заросшей с обоих берегов курильской лиственницей, монгольским дубом и кедровым стланником. Трясет и швыряет нещадно; приходилось к тому же практически ложиться на пол, чтобы сучья, свисающие над рекой, не зацепились за одежду и не сбросили за борт. На вершине сопок - редкие, корявые, невысокие березы. Нас сразу, еще до поездки, предупредили, что в лесу растет очень ядовитое растение - "ипритка"; если на кожу попадает его пыльца или дотронуться до листьев, то получается трудно заживаемый, очень болезненный ожог, лечить который можно только морской водой.
Долгие подъемы и спуски - и вот мы выскочили на край пятидесятиметрового обрыва, внизу простирался ровный зеленый луг, прикрытый полукругом из красноватых в лучах солнца скал. За ним более темным, чем трава, тоном зеленел Тихий океан. Спуск предстоял по почти отвесной тропинке, поэтому упаковки со спальными мешками и палаткой мы сбросили со скалы вниз, благо они мягкие и разбиться не могли, а сами с рюкзаками, придерживаясь за скалу и короткие деревца, осторожно достигли лужайки.
Недалеко от берега, около костра, сидели две девушки и молодой человек. Познакомились; двадцатипятилетний, улыбчивый Сергей работал пожарником на рыбозаводе, пухленькая, с круглым личиком, Марина трудилась поваром в заводской столовой, а высокая, с тонким профилем, Светлана - художником рыбокомбината. Постоянных жителей в поселке было немного, и все знали друг друга, хотя бы в лицо, а слух, что к физику Валерию приехали гости из Москвы - сотрудник гражданской авиации с женой, доктором медицинских наук, уже прокатился по всему острову. Само слово "москвичи" уже означало для жителей этого, далекого от столицы, бывшего японского, острова более высокую социальную ступень, даже более значимую, чем ученая степень.
Нам сразу вручили по большой красной клешне королевского краба, еще горячей, дымящейся, взятой из огромной бочки, в которой на костре варились эти только что выловленные деликатесы. Для вскрытия панцирной оболочки предназначались ножницы, переходящие из рук в руки. Налили, конечно, по полному граненому стакану водки, поскольку другой посуды для пития здесь не применялось, и выпили "за знакомство", закусив нежным, бело-розовым крабовым мясом. На траве стояли две миски: со свежей красной икрой и морскими гребешками, створки которых надо было вскрывать ножом, и тогда появлялась белая мякоть, которая, как пояснили островитяне, очень повышает тонус.
Зашел разговор о житье-бытье на острове: заработки неплохие, раза в три больше, чем на материке, так как условия оплаты на Курильских островах приравнены к северным; деньги особенно тратить не на что, разве только на иногда привозимые японские товары, поэтому все копят деньги на квартиры, которые собираются купить на "Большой земле" после окончания контрактов.
В океане, метрах в двухстах от берега, возвышалась серо-голубая стена. Ребята предложили сходить туда на шлюпке во время отлива, а что за стеной - лучше заранее не рассказывать, увидите сами. Правее, вдоль скалистого берега, вдалеке, виднелись небольшие каменные островки, один из них назывался "Самурай", и напоминал профиль бесславно отцарствовавшего, но пока еще не совсем забытого нашего вождя, такие же лохматые брови и мясистый нос, даже казалось, что он сейчас невнятно и с трудом что-то произнесет.
Когда на солнце набегали тучи и поднимался ветер, то и вода, и скалы становились свинцово-тяжелыми, и весь ландшафт приобретал зловещий, жутковатый оттенок. Казалось, что души давно усопших самураев начинают с треском продираться сквозь лесные заросли к своим останкам на японском кладбище у окраины поселка, ищут свои могилы, трогают овальные, позеленевшие надгробные камни, читают иероглифы, еще не стертые до конца ветрами и солеными океанскими туманами и дождями.
Валерий рассказал, что раньше сюда приезжали японские туристы помолиться на могилах своих предков, но потом наши власти запретили эти посещения, может потому, чтобы бывшие жители Шикотана не видели, в каком печальном состоянии находится это кладбище, да и не только оно.
Утреннее дальневосточное солнце, не очень яркое, но теплое, пробилось сквозь сильный туман, осветило океан и берег. Идем на лодке выбирать из сети рыбу, попавшую за ночь. Подул легкий ветер, над океаном понеслись туманные клочья. Глубина, недалеко от берега, метров пять, но вода такой изумительной чистоты, что четко видно дно: извиваются обросшие зеленовато-коричневыми листьями лианы морской капусты, которую до этого мы видели только в консервах, да и то в мелко изрубленном виде; проплывают большие темно-серебристые рыбы; срывается со дна серопесчаного цвета камбала.
В неводе запутались штук двадцать крупных рыб: блестящая, серо-мраморная горбуша - вид дальневосточных лососевых, пришедшая сюда в августе на нерест, темновато-желтый, с неприятной мордой толстолобик. Я всех их высвобождаю из сети и бросаю на дно шлюпки.
- Зачем же ты толстолобиков берешь? - удивляется Валерий. - Это в Москве они - рыбы, на безрыбье. Отбирай только горбушу, она с икрой, да и на уху пойдет.
На берегу вскрываем горбушу, выбираем в трехлитровую банку икру; как говорят бывалые рыбаки, в каждой рыбине бывает до двух тысяч икринок; красный деликатес сверху чуть присаливается, а из облегченных остатков варим уху. К обеду появляется шикотанская экзотическая наливка из ягоды красника или, как ее здесь называют, "клоповка"; эта удивительная, полезная ягода растет в единственном месте мира - на острове Шикотан и напоминает по вкусу и голубику, и чернику, и клюкву, а обитает, как зачастую и брусника, во мху, только по размерам чуть больше и слегка удлиненной формы. Сок из этой ягоды и варенье по вкусу неповторимы.
Наступает отлив, собираемся в поход на шлюпке за интригующую каменную стену в океане. Не забываем взять краболовку - длинный, метра три, деревянный шест с металлическим крюком на конце, что-то типа багра. Стена оказалась одной из сторон овального огромного зала, метров сто в длину, окруженного высокими, метров тридцать, скалами, цвета от серовато-голубоватого до зеленого и розового. Все это переливалось и сверкало в лучах солнца. На две трети дно зала оставалось покрытым водой, в которой отчетливо отражались вертикали стен с играющими солнечными бликами. Под резиновыми сапогами хрустела успевшая кое-где высохнуть галька, перемешанная с ракушками, скользкой морской травой и водорослями, и этот звук вместе с нашими голосами и криками птиц, охотившимися за оказавшимися на мели рыбами, эхом отзывались в этом скалистом, созданном океаном дворце. Из расщелин сверху свисали желтые цветки на длинных стеблях с небольшими светло-зелеными листьями.
- Это что за растение, Валера?
- Золотой корень или, по-научному, Родиола розовая - сильного общестимулирующего действия, как Жень - Шень, а может, и лучше его, так как растет обдуваемый со всех сторон океанским воздухом, который целебен уже сам по себе. Чтобы выдернуть с верха скалы корень, в котором и заключена вся мощь, и нужна длинная краболовка с крючком. Корень можно заваривать вместе с чаем, тогда получается такой сладковатый напиток с привкусом, слегка напоминающим вкус розовых лепестков, немного вяжущий, а можно делать и настойки на водке, будет еще эффективнее.
Начинается прилив, нижняя часть океанического помещения начинает довольно быстро заполняться морской водой по всему пространству; спешим к гроту - длинному туннелю в скале - выходу из замкнутого овала; если не успеть пройти во время, то потом придется подныривать в эти каменные ворота, да и шлюпку унесет волнами в океан; придется тогда куковать на стенах этого колдовского зала, пока кто-нибудь на другой лодке не спасет. Поражает, что такое огромное создание природы во время прилива почти наполовину скрывается под водой, значит, грудная клетка океана при дыхании поднимается очень высоко.
Сверкающая и чистая, как родник, вода Тихого океана так и тянет окунуться. Мы, конечно, попробовали это сделать, но пулей вылетели обратно на берег под смех всей компании, температура воды - +12 градусов. Согрелись водкой и чаем, в которой обильно были насыпаны свежие корешки Золотого корня.
Когда стемнело, все медленно поплыли на шлюпке вдоль берега ловить больших, королевских крабов. Делается это так: сильными фонарями с лодки светят в воду, крабы, разной величины, от десяти до пятидесяти сантиметров в диаметре, начинают по дну карабкаться ближе к лучам, наверное, думая, что это солнечные, и желая чуть-чуть погреться, тут-то их и подхватывают острым крючком краболовки и складируют в плавсредстве.
Мы с женой не стали заниматься этим, довольно грубым делом, а возбужденные впечатлениями дня, ионизированным океанским воздухом, Золотым корнем, морскими гребешками и необыкновенностью всей обстановки ушли в дальний конец прибрежного, шелковистого луга и предались любви на самой дальней от дома восточной долготе.
Утром ловили форель в ниспадающей со скал к океану, прозрачной, звенящей по каменистому дну, речке; наживка - красные икринки, стального цвета рыбки хватали их моментально.
Следующее путешествие Валерий организовал в лагерь геологов, находящийся на юго-западном побережье острова, в бухте Церковная. Шикотан - вулканического происхождения, весь покрыт сопками, как бы гигантскими пузырями застывшей лавы; дороги делать на такой местности чрезвычайно сложно, и до этой бухты их просто нет. Отсутствуют и горные речки, по руслам которых можно было бы передвигаться на соответствующем транспорте. Поэтому друг Валерия, Геннадий - начальник геологической партии - выделил нам гусеничный вездеход (на острове их было всего два). Мы вчетвером: Валерий, Татьяна, я и Геннадий, лет тридцати пяти, с задубелым от океанских ветров лицом, надели штормовки, вскарабкались на верх машины и ухватились за железные поручни. Взревел двигатель и, гремя гусеницами, могучий транспорт понесся по крутым склонам сопок прямо по зарослям стланника и бамбучника.
Езда на вездеходе по шикотанским сопкам незабываема - когда он на большой скорости устремляется вниз, то, чтобы не перевернуться через кабину вперед, прямо под гусеницы, упираешься со всей силой в поручни и присаживаешься, чтобы держать свой центр тяжести как можно ниже; при почти вертикальном подъеме в гору практически висишь на поручнях, а ноги судорожно пытаются найти какую-то опору на гладкой железной крыше вездехода. Вой мотора, скрежет гусениц, на горизонте то выныривает сиреневая широкая полоса океана с серыми вкраплениями отблескивающих на солнце островков, то вновь вид водяной глади закрывается темно-зеленой проваливающейся кручей с изгибающимися в конвульсиях карликовыми березками, окруженными худосочной травой. У подножий сопок - заросли гигантских лопухов, гипертрофированных "дудок", как их называют в средней полосе России, с зеленым стволом в руку и зонтичной ажурной верхушкой диаметром метра в три. Наши лица горят от океанского, соленого ветра и дальневосточного солнца.
Лагерь геологов расположен в глубине бухты Церковная, названной примерно так же еще японцами потому, что когда дует сильный ветер с океана, то он, задувая во все расщелины скал, издает самые разнообразные звуки, напоминающие игру на органе. Геологический поселок - метров на десять выше побережья, на горной террасе, заросшей курильскими лиственницами и пихтами с густым подлеском. Сделан добротно, надолго - деревянный пол в больших палатках, дощатый тротуар вдоль входов в брезентовые жилища. Отдельно, под навесом - кухня с плитой, которая топится дровяными чурками. Стол - из толстых досок, на нем - два больших таза, доверху наполненных красной икрой. Есть небольшой дизельный электродвижок, который включают вечером для питания рации, освещения палаток и пешеходного настила, при желании можно почитать или включить японскую магнитолу.
- Татьяна, придется тебе обед для нас приготовить, - полушутливым, полуприказным тоном попросил Геннадий. - У нас тут как-то приезжали дамочки из правительства, и те кашеварили.
- Конечно, с удовольствием, - согласилась она.
Мы поняли, что Валерий любит и умеет командовать, да это и правильно, народ в геологическую партию попадает самый разный. Рабочие - сезонные, большинство из них так называемые "бичи", заработав деньги в одном месте, они быстро все прокучивают и ищут следующую работу, как правило, постоянного жилья не имеют, из подруг - только разовые портовые девочки, при наличии, конечно, денег.
Иногда, после двух-трех месяцев работы в отрыве от большого поселка, в лагере случались и драки. Однажды, как рассказал Геннадий, один напившийся бич бросился на него с ножом. Пришлось выстрелить в воздух, потом буяна связали и отправили на вездеходе, с охраной, в поселковую милицию. Над кроватью начальника партии всегда висело ружье.
Геологическая задача - найти агаты для открытой разработки, поэтому роют шурфы в разных местах прибрежья и на вершинах сопок. Агаты, благодаря своей твердости, используют в различных подшипниках, применяющихся в авиации и кораблестроении; как полудрагоценный камень агат применяют для женских украшений.
Утреннее солнце отразилось в скалах нежно-розовым светом, ярче стала и зелень, пробивающаяся из каменных щелей на самом верху. Валерий предложил нам с Татьяной во время отлива прогуляться по берегу. По дороге собирали длинные обрывки коричневых, крепких, но достаточно тонких и легких, нейлоновых швартовых канатов, выброшенных с японских кораблей. Дошли до бухты Малоцерковная, где стояло много японских шхун, арестованных когда-то пограничниками за ловлю рыбы в наших водах и брошенных владельцами. Теперь они представляли кладбище почерневших от времени и морской соли, наполовину утопленных, в прошлом живых и ходких кораблей, дававших пропитание многим людям. Валявшиеся по берегу, окутанные высохшими темными водорослями, голубые и зеленые обрывки сетей дополняли эту унылую картину.
Обратно в лагерь решили вернуться тем же путем, по береговой гальке, поскольку по верху скал продираться через островные заросли бамбука было бы сложно, и как нам казалось, очень долго. Когда прошли примерно половину дороги, я начал замечать, что полоска берега становится все уже и уже.
- Что, Валерий, прилив начался? - поинтересовался я.
- Похоже, но пока волноваться не стоит, думаю, успеем дойти.
Берег вскоре исчез совсем, шли сначала по щиколотку, а потом по колено в воде. Мы с Валерием были в сапогах, а Татьяна - в кроссовках, не оказалось у геологов резиновой обуви маленького размера, поэтому пожаловалась, что стали замерзать ноги. В одном месте пришлось прыгать по камням, скрытым под водой, жена оступилась и провалилась по грудь в воду. Я ее быстро вытащил, но все равно она успела промокнуть.
Становилось ясно, что по сухому нам уже до места не добраться. Вроде бы оставалось идти недалеко, но дорогу преградил отвесный утес, выступающий основанием в сторону океана, что за ним - сушь или вода - не видно. Плыть - холодно, да и не понятно, на какое расстояние. Я зашел как можно дальше в океан, чтобы заглянуть на ту сторону, но так ничего и не смог увидеть. Валерий решил пробраться над водой по скале и посмотреть, что там, за поворотом. Допрыгал по камням, нашел какой-то уступчик, взобрался на метр от воды и стал осторожно, прижимаясь спиной к каменной стене, медленно продвигаться вперед. Когда он прошел почти половину пути, вдруг непонятно откуда появилась огромная волна с белой, бурлящей пеной вверху и со звоном ударила по утесу и Валерию, накрыв его с головой. Мы замерли, мгновенно вспомнился вчерашний рассказ начальника геологов Геннадия, что в этом сезоне у них погибли два человека: одного унесло волной в океан, и он тоже был в высоких болотных сапогах, которые, наверное, сразу набрали воду и потянули на дно, а другой - сорвался со скалы.
Казалось, прошла целая вечность, пока волна не отхлынула. Валерий, Слава Богу, стоял, оцепенев, на скальном выступе, с широко открытыми, застывшими глазами.
- Валера, давай быстро назад! - закричал я, чтобы вывести его из ступора.
Тот очнулся и резко начал двигаться в нашу сторону, в конце каменной тропинки спрыгнул в воду.
- Попробуем вернуться назад, - каким-то замороженным голосом не очень уверенно предложил он.
Стало нарастать напряжение; быстро пошли в обратную сторону по колено в воде, и вдруг я провалился в какую-то яму, на поверхности осталась только голова. Валерий подал руку, и я выкарабкался на менее глубокое место. Океан начал накатывать довольно крупную волну, солнце закрыли тучи, поднялся небольшой ветер. Стало ясно, что мы оказались в западне.
- Выход один - быстро уходить вверх по скалам, - предложил я, хотя прекрасно сознавал, что ни я, ни Татьяна никакого альпинистского опыта не имели.
- Да, это единственно возможный путь, - подтвердил Валерий.
Осторожно продвигаясь по воде, начали искать место, где скалы были бы не такие отвесные. С трудом нашли одну, уходящую вверх градусов под семьдесят к поверхности океана.
- Я лезу вверх по скале первым, - начал инструктировать Валерий. - Хорошо, что веревку хорошую, нейлоновую нашли. Высота - метров шестьдесят, поэтому будем подниматься этапами. Дохожу до первой террасы, сбрасываю конец веревки вниз. Следующей идет Татьяна, потом кидаю веревку Эдуарду. Основные предосторожности: будьте очень внимательны, перед тем, как наступить, пробуйте крепость почвы одной ногой, не перенося на нее весь центр тяжести тела; устойчивое положение только на трех точках - на двух руках и одной ноге или на двух ногах и одной руке, так как вы знаете, что через две точки можно провести только неустойчивую прямую линию, а через три - плоскость, что надежнее. Еще одно - ни в коем случае не цепляйтесь руками за траву и кустики, могут вырваться; нельзя смотреть назад, вниз, только вверх, вперед; веревку обмотайте вокруг пояса и завяжите на два узла.
В глазах моей милой Танюши появился не испуг, а заиграли какие-то озорные зеленые огоньки; женщины ведь всегда очень любопытны, а тут суперэкстремальная ситуация. Я не очень беспокоился за нее, так как несмотря на свой небольшой рост и нежную кожу блондинки, она была достаточно ловкой, а ноги - сильными.
Валерий надел моток веревки на голову и под плечо, как носят солдаты скатанную шинель, перекрестился и начал осторожно карабкаться вверх, чутко пробуя ногой то место, куда собирался наступить. Снизу мы напряженно следили за каждым его движением, сопереживая и одновременно запоминая, наверное, на всю жизнь, технику подъема. Вот он достиг края первой небольшой ровной площадки, как вдруг у него из под ног посыпались мелкие камни, и Валерий чуть просел вниз. Мы отскочили от камнепада в сторону, и со всей своей внутренней энергией закричали: - Держись! Держись! Он немного постоял неподвижно, а затем очень медленно, подтянувшись на руках, вылез на плоскую поверхность. Поднявшись, размотал веревку, перекинул ее, как заправский альпинист, за спину и взял один конец в левую руку.
- Таня! Хватай канат! - сбросил другой конец веревки вниз.
Держась одной рукой за веревку, начала подъем Татьяна. На половине пути женская любознательность не дала покоя, и она оглянулась - немного запнулась, и обе ноги соскользнули вниз, веревка натянулась, и Таня повисла на ней, вцепившись двумя руками. Валерий - молодец, не дал вырваться швартовому канату, да и спасибо японцам - хорошие веревки делают.
- Ставь ноги на скалу и отцепи одну руку от веревки. Ищи опору! - орал Валера сверху.
Я напрягся и приготовился, в случае чего, ловить жену. Поболтав ногами, она все-таки нашла место, куда их поставить, и правой рукой схватилась за выступающий камень. Валерий начал медленно выбирать веревку, и вскоре Татьяна стояла уже рядом с ним на ровной площадке. Наступила моя очередь; получив конец веревки, обмотался им, завязав несколькими узлами, и достаточно быстро примкнул к уже поднявшимся. Посмотрел вниз - полосами от голубого до серого через синий и фиолетовый посверкивало тело могучего океана, так жестко предупредившего нас там, внизу, что с ним легкомысленно обращаться нельзя. Берега видно не было, так как профиль скалы ломался под разными углами и закрывал прямую видимость побережья.
Второй этап подъема прошел без осложнений, так как теперь мы четко соблюдали данные "командиром альпинистской группы" указания. На третьей террасе уже появились маленькие, но с крепким стволом березки, вылезающие к свету из расщелин. Попробовав одну такую на прочность, Валерий пояснил:
- Будешь теперь меня страховать. Обмотаем канат вокруг ствола и завяжем немного дальше от окончания веревки, а сам конец ты перекинешь за свои широкие плечи, возьмешь в левую руку и отклонишься слегка назад; в случае, если я сорвусь, а дерево вырвется, обязан меня удержать, мужик ты здоровый. Последний бросок самый тяжелый - гора почти отвесная, а под нами уже метров пятьдесят, так что вниз лететь далеко, да и не к чему.
Все другие мысли отбивала одна - назад дороги нет. Четвертый, последний этап восхождения преодолен. Наконец, мы на вершине шестидесятиметрового утеса. Сели на землю. Ладони были в кровавых ссадинах, одежда разорвана. Татьяна пожаловалась, что у нее болит спина, руки сами собой от напряжения поднимаются вверх, как бы хватаясь за веревку, и чувствуется вдруг накатившаяся усталость. Еще бы!
В обе стороны открывались красивые безобидные виды на Океан и Горы, пожалевшие нас и выпустившие из плена.
По дороге в лагерь я спросил Валерия, какой у него спортивный разряд по альпинизму. Тот ответил:
- Это мой третий подъем в жизни.
Начальник лагеря, обеспокоенный нашим долгим отсутствием, уже высматривал нас в бинокль. Для релаксации мы сразу же выпили по стакану водки Сахалинского производства и запили чаем, крепко заваренным на Золотом корне. Татьяна улеглась спать, а мы с Геннадием и Валерием пошли в гости к туристам, расположившимся вчера в палатке недалеко от нашего лагеря. Они были тоже из Москвы: два парня, примерно возраста Геннадия, с совсем молодыми, веселыми от окружающей экзотики, девушками.
- А вы здорово, геологи, лазаете по скалам, - похвалили они нас. - Мы наблюдали в подзорную трубу, как ловко и быстро ваша группа поднималась вверх. Сразу видно, что опыт имеется.
Мы не стали их переубеждать.
Покидали Шикотан в начале сентября, тоже ночью, как и при приезде. На рейде встал теплоход "Урицкий", пришедший с Итурупа - острова Большой Курильской гряды - и направляющийся к порту Корсаков (ударение почему-то на "а"), в заливе Анива южной части Сахалина. Билеты заранее не продавались, касса - только на борту. Весь пирс был заполнен желающими отплыть: в основном, студентами, приехавшими подзаработать на рыбокомбинат с противоположного конца России, из Калининграда, с Балтийского моря; "сезонницами", поскольку путина уже заканчивалась; гостями с детьми, приезжавшими к родственникам. Паром, идущий до рейда к теплоходу, штурмует ночная толпа в лучах прожекторов, плач детей, крики женщин, все знают, что следующий корабль будет только через месяц. Сцена напомнила стандартные советские фильмы о бегстве белогвардейцев на последних пароходах из Крыма в двадцатые годы. Помогла опять форма гражданской авиации - пограничники, контролирующие посадку, пропустили нас вне очереди. Часа два шла посадка, а потом теплоход взял курс на Сахалин.
С палубы было видно, как все дальше и слабее становятся огни Шикотана, этого удивительного, необычного для нас - жителей средней полосы России, сказочного острова. За бортом уютно плескались спокойные ночные воды Тихого океана, показавшего, каким он может быть грозным и опасным, проверившего наше стремление к Жизни и отпустившего с Богом для ее Продолжения.


"Наша улица", № 2-2003