Юрий Кувалдин "Генерал"

Юрий Кувалдин родился 19 ноября 1946 года прямо в литературу в «Славянском базаре» рядом с первопечатником Иваном Федоровым. Написал десять томов художественных произведений, создал свое издательство «Книжный сад», основал свой ежемесячный литературный журнал «Наша улица», создал свою литературную школу, свою Литературу. 

Юрий Кувалдин

ГЕНЕРАЛ

рассказ

Забытов не спеша надел старый генеральский мундир отца. Потом довольно хорошо сохранившиеся синие с широкими малиновыми лампасами брюки-галифе и хромовые сапоги со скрипом. Затем надвинул на самый лоб серую каракулевую папаху. 

Средь толпы - кем я любима,
Как узнать бы мне того?
По одежде ль пилигрима,
По сандалиям его?

Ведь он умер - вы не знали?
Ведь ушел, ведь умер он.
В головах все дерн настлали,
В ноги камень положен.

Саван бел, как снег нагорный,
Сам он убран весь в цветах;
Так он лег в могиле черной,
А любовь по нем в слезах.

Во дворе мальчишки сопровождали его хохотом и свистом. Но генерал - ноль внимания! На улице уже мало кто его замечал. Мало ли чудаков бродит по Москве.
Забытову все в это утро казалось чистым и новым.
Первозданным виделся и асфальт, отблескивающий фарфором. Как первозданные, сверкали вымытые стекла окон и зеркальные панели ресторанов и магазинов, в которых яркой палитрой отражались сияющие машины, среди которых Забытов хотел разглядеть хоть одну советско-российскую машину, вроде «волги» или «жигулей», но таковых не было. Сплошными рядами шли «фольксвагены», «бмв», «тойоты», «вольво», «мерседесы»... А ведь изобретали велосипед, строя огромные автомобильные заводы, вроде АЗЛК или ВАЗа, отгородившись от всего мира свинцовым занавесом вместе с ядерным щитом! Необычными в утренний час казались Забытову и пешеходы, заполнившие нескончаемым потоком улицы.
Люди торопились навстречу друг другу, и, казалось, что все они друзья, и вот-вот остановятся, пожмут руки, но они не останавливались и, тем более, не разговаривали, а, ловко лавируя, продолжали свой путь в прямо противоположных направлениях. Генерал Забытов шел по прямой, не отклоняясь и, странное дело, с ним никто не сталкивался, не задевал локтем или плечом. Прохожие плавно обтекали генерала в папахе, с широкими малиновыми полосами на брюках, специально сшитых когда-то под сапоги, называемые галифе. А хромовые сапоги Забытова чуть-чуть поскрипывали, придавая шарма всему его облику.
Забытов вошел в Таганский парк, напрямую соединенный с Покровским монастырем. Длинный женский хвост очереди начинался прямо от ворот.
Волнуешься. Предстоящее событие, которому ты придаешь большое значение, способно вызвать нешуточный страх. Большинство людей говорят, что причиной волнения является неизвестность. И это действительно так. Как побороть страх перед неизвестностью? 

День святого Валентина?
С раннею зарей
Этот день пришла девица
Праздновать с тобой.

Он проснулся и оделся,
Дверь ей отворил,
От себя ж ее девицей
Он не отпустил.

Ах, святая Катерина!
Дурно ведь оно.
Вот мужчины! все такие, -
Право, им грешно.

"Ты меня ведь обещался
Взять себе женой?"
Он отвечает:
"Я и взял бы, да напрасно
Ты спала со мной".

В борьбе со своим собственным страхом нужно помнить правило: всегда твои возможности должны соответствовать предъявляемым требованиям. Иначе есть большая вероятность недовольства самим собой, что еще больше способствует усугублению и так напряженной ситуации. Накапливайте уверенность в своих силах. 

В гробу его открыто проносили,
Гей но нонни! нонни, гей нонни!
И много слез в могилу уронили.

Волнение возникает от чувства неизвестности. А может, и запретности. То, что тебе не показывают, сладко. И то до тех пор, пока не показывают. 

Есть ива над потоком, что склоняет
Седые листья к зеркалу волны;
Туда она пришла, сплетя в гирлянды
Крапиву, лютик, ирис, орхидеи, -
У вольных пастухов грубей их кличка,
Для скромных дев они - персты умерших:
Она старалась по ветвям развесить
Свои венки; коварный сук сломался,
И травы и она сама упали
В рыдающий поток. Ее одежды,
Раскинувшись, несли ее, как нимфу;
Она меж тем обрывки песен пела,
Как если бы не чуяла беды
Или была созданием, рожденным
В стихии вод; так длиться не могло,
И одеянья, тяжело упившись,
Несчастную от звуков увлекли
В трясину смерти.

Но, главное, всегда переодеваться в кого-нибудь другого, костюмироваться, карнавализироваться. Вы только посмотрите на этот человеческий театр! Вот идет фифа в капроновых чулках со стрелкой по Никольской мимо дома, в котором в это время приставляют в подвале наган к затылку тому, кто плохо переодевался. Звезды на погонах ему, видите ли, понадобились. Не мог с кнутом в своей деревне "Косые заборы" за хвостами коров ходить босиком? Полез в город. Шинель ему понравилась. Ох, как же любят люди выстраиваться в пирамиду соподчинения. Ладно, побуду в военном училище, выпущусь лейтенантом, а там и до капитана недалеко. Вот и признан немецким шпионом, работающим сразу на четыре разведки: японскую, американскую и на управление НКВД Рязанской области. А фифа со стройными ножками проходит мимо, и ничего не боится. Почему? Да потому что голова у нее набита ватой. И она совершенно ничего не варит! А вы посмотрите на членов Политбюро в кителях без знаков различия?! Понимаете, делают вид, что они самые рядовые, простые, добрые, как токари и слесари с завода им. Серго Орджоникидзе!
Забытов это сразу уяснил. Главное вовремя переодеться. Он вообще всегда всё после отца донашивал. Отец его оберегал, не сдавал ни в армию, ни в военное училище. Сам отец сначала сам порубал шашкой сначала красных, потом, одумавшись, белых. На коне скакал в островерхом шлеме, и размахивал саблей направо и налево. Смелый очень был. Ну, его приметили эти в кителях без знаков различия, и направили сразу ловить врагов. Везде и всюду. Страшный, как смерть, смерш. Сначала, конечно, без погон. Шпалы были, кубики, ромбики. А в 43-м году ему сразу три звезды полковника за поимку целой секты диверсантов в радиокоманде пропагандистов. Немцами сами оказались. Кричали в громкоговоритель за сто метров от передовой: "Дорогие немецкие товарищи! Не поддерживайте диктатуру эксплуататоров и империалистов..." Вот отец им и пришил дело об антисоветской пропаганде и агитации. Кого - в расход. Кого - мостить дороги, лопатами сооружать насыпь железных дорог в районе вечной мерзлоты на 10 лет...
А всё из-за того, что не поняли карнавала жизни. Куда ты лезешь за дубовые двери без пропуска?!. Надевай генеральскую форму отца и ходи посмеивайся. Забытов так и посмеивался. Правда, про себя. Здесь-то он не совсем с круга сошел. Отец учил. Ходи по улицам смирно, никого не толкай, и не улыбайся. У нас, знаешь, что за улыбку давали? Минимум пять лет. Как издевательство над советской властью. Идет он, улыбается, лыбится. Ты на что это лыбишься?! Над вождем всех народных масс издеваешься?
А фифу в чулках со стрелками как раз и закадрил расстрельный исполнитель. Только что руки помыл, после того, как уложил троих матерых шпионов из Министерства иностранных дел. Вышел на Никольскую, то есть улицу 25-го Октября, а она тут как тут со своими стройными ножками в капроне. Он к ней, так мол и так. Понравились очень. Через два месяца вступили в законный брак. Через три - его самого в расход пустили, чтобы мама родная не узнала, кто кого стрелял, и кто кем командовал. А фифу - на десять лет исправительных работ в Магадан. А всё из-за чего? Из-за чулок со стрелками. Шла бы себе, дурёха, в ватных брюках, да с ведром краски и с кистью. Малярничала бы. И прожила бы свой век с каким-нибудь плотником без всяких забот. В гости бы ездила к его деревенским родственникам с мясокомбината…
А Забытову что за проблемы? Обрядился генералом и идет в ус не дует. Нигде не числится. Свободен, как воробей.
В половине шестого утра, когда еще не рассветало, буквально из воздуха стали появляться слова, которые соединялись в мысли. Даже хаотично, без всякой логики написанные слова рождают какую-то мысль. Если, конечно, приглядеться. Вот интересная мысль была у водителя 43-го трамвая. Он от самого Октябрьского своего депо объявлял: «Следующая остановка: «Абелтьмановская застава»», но останавливался то на «Малом Калитниковском проезде», то на «Воловьей улице», то на «Большой Калитниковской улице», а потом сразу протащил Забытова к кинотеатру «Победа», когда ему нужно было в Покровский монастырь, где веночки сплетают из белых цветов для моей любимой!

Ужель он не вернется?
Ужель он не вернется?
Нет! уж умер он,
Лег на долгий сон,
Он больше не вернется!

Был он с белой бородой,
Мягок локон завитой:
Он ушел в свой темный дом.
Что ж и плакать нам по нем?
Боже, душу упокой!

В женском Покровском монастыре, у Абельмановской заставы, когда в очень жаркий воскресный день стояла огромная очередь в Покровский храм к мощам святой Матроны из одних женщин, многие в кофточках белых, а Забытов вышел в монастырь прямо из Таганского парка, расположенного на месте бывшего Покровского кладбища, и шел вдоль очереди, рассматривая невиданное скопление женщин с цветами, услышал, как одна умная женщина объясняла другой женщине, что есть Бог, формулируя свое разъяснение примерно следующим образом:
«Ну что тут обсуждать вопрос о Боге, когда каждому ясно, что он главный во всем мире и сам сотворил весь этот мир, и всё вокруг него, всё, всё, всё».
Забытов не выдержал, подошел и сказал: «Бог есть всего-навсего эти три буквы. Замените их на другие любые, например, на слово «Нос» и для вас Бог исчезнет».
Они взглянули на него из-под косынок, а все женщины в этой очереди были покрыты, как на придурка, и тихо продолжили свою беседу. Забытов пошел дальше вдоль нескончаемой очереди, состоящей из одних женщин. Диво дивное! Сколько же в Москве женщин, верующих в свое исцеление от несчастной жизни! А Забытов шел и улыбался, зная, что и слово «Нос» есть Бог, что любое слово есть и любая буква есть Он, непроизносимый!
Генерал Забытов шагал дальше.
Без всякого вероятия, сохраняясь только в этом дне, оглядываясь назад, предчувствуя будущее, которое строится по аналогии с прошлым, пишешь новые строки, пробиваясь в неизвестность, которая потом становится известностью.
Здесь было то место, которое он предназначил для свидания. И генерал ожидал его с особым трепетом. Дело в том, что... Это...
А вот это произошло совсем недавно. Что? Вот что. Когда он с Надеждой лежал в своей спальне при свете дня и с усердием посетителя музея исследовал её лоно, прикрытое золотыми вьющимися волосами, то впервые с потрясением обнаружил небольшой росток, прижившийся в верхней части над входом, который, словно генеральская честь, встаёт и ложится до и после любовного трения. Сколько он имел женщин и никогда так пристально не рассматривал это влекущее место.
Он понял, что росток этот повелевает желанием женщины, а также ее самочувствием и характером. Делая из этого простой вывод, генерал Забытов понимал, что он, овладевая этим миниатюрным подобием мужского древа, всецело управляет чувством и умом женщины, потому что она держит себя с генералом, как единственная возлюбленная, без раздумий готовая исполнять все его страсти. Генерал полагал, что это мужское устройство, доставшееся и женщине, служит аккумулятором желания и услады женщины. Она как солдат беспрекословно подчиняется генералу, владеющему искусством ласкать этот женский член и находить его самые нежные точки - башенку и под ней треугольный парус.
Это открытие так поразило генерала, что он стал приводить к себе и изучать десятки женщин из Покровского монастыря. В совершенном обалдении от своего открытия, генерал опытным путем засвидетельствовал, что член, найденный им у Надежды, есть и у Веры, и у Софьи, и у Любови...
Под сладостные стоны женщины и его вдохновенный шёпот "птичка небесная" генерал частыми движениями пальцев поглаживал росточек, пока тот не вырастал на глазах и не трепетал, как горный тюльпанчик на ветру.
После этого перед генералом сами собой раскрывались врата сада, с жадностью принимая всего его.
Кто будет сегодня? Эта?
Но эта стояла в стороне от других, совершенно одна, не трогаясь с места. Там розовый куст еще чуть в сторонке. Солнце бросало свой свет на ее мертвенно-бледное лицо. Она выглядела, как монахиня, в ее черные волосы были вплетены розы, и розы были в обеих ее руках. Это была она, та, на груди которой только что покоилась его голова. Теперь же она стояла в стороне, а его голова лежала на паперти.

Разлучаясь с девой милой,
Друг, ты клялся мне любить!..
Уезжая в край постылый,
Клятву данную хранить!..

Там, за Данией счастливой,
Берега твои во мгле...
Вал сердитый, говорливый
Моет слезы на скале...

Милый воин не вернется,
Весь одетый в серебро...
В гробе тяжко всколыхнется
Бант и черное перо...

- Мы - твоё утро и твой век! - говорили ласково Забытову другие.
- Я - твоя смерть и твой рассказ! - говорила она.
- Я обовьюсь змейкой вокруг твоих ног, - говорила Надежда, а Софья бросала на него воздушные лепестки роз. И ото всех от них распространялся вокруг странный аромат, аромат, воспламеняющий желание, аромат белых женских тел.
Маленькая белокурая Вера целовала его глаза, а Надежда ласкала небритые щеки. А Софья пыталась своими тонкими пальчиками разгладить горькую морщину около его рта. Легким танцующим шагом, раскачивая  полными бедрами, а грудь при этом колыхалась, как волны, подошла Любовь. Надежда запела свою прелестную песню о белой голубке.
А он, не слушая песню, разглядывал ее грудь в вырезе платья и вздыхал.
Наконец и та, другая, бледная монахиня с розой в волосах, подошла к нему.
- Я - твоё бессмертие и твоя смерть! - сказала она.
И тут отпрянули все остальные. И медленно, без единого слова, она вложила в каждую из его открытых ладоней по большой красной розе. Затем встала на цыпочки и поцеловала его прямо в рот, так что с его головы упала папаха. Совершенно седые волосы упали ему на глаза.
Больше Забытов ничего не видел.
Но красные розы горели в его руках, и жгли его ладони, и как будто это были раскаленные гвозди, пробившие его ладони.
Красные раны, пылающие красные розы... Он взглянул на красавицу Любовь: грудь ее мерно вздымалась, девственный рот  был  полуоткрыт, словно  для поцелуев, распущенные волосы шевелил ветер,  и на плече темнела родинка.
Его голова молитвенно склонилась ей на грудь... как знать, может быть, он чувствовал ее дыхание, легкие подъемы и опускания ее груди.
- Я - твоя смерть и твоё бессмертие! - проговорила она с закрытым алым ртом.
Удивительное создание, ходящее на задних конечностях! На протяжении всего своего существования это прямоходящее нацепляет на себя маску, чтобы быть кем-то другим, но только не самим собой, чтобы ни при каких обстоятельствах не появляться среди таких же существ без этой личины. Но тайно он желает все-таки найти такое существо, которое узнает его таким, каков он есть в самом обнаженном виде.
Наступило новое утро.
Забытов направился на улицу. Сначала во двор. Разновозрастная ребятня тут же завопила на разные голоса:
- Сумасшедший генерал!
Забытов никакого внимания на ставшие уже привычными возгласы не обратил. Он был из другой оперы, и прошел двор, как кот, идущий ни на кого не глядя по своим важным делам.

"Наша улица” №161 (4) апрель 2013

Пётр Вяземский: Записаны на ней и жалобы, и пени...

Художник Александр Трифонов "Пётр Андреевич Вяземский"

Пётр Вяземский

«Жизнь наша в старости - изношенный халат...»

Жизнь наша в старости - изношенный халат:
И совестно носить его, и жаль оставить;
Мы с ним давно сжились, давно, как с братом брат;
Нельзя нас починить и заново исправить.

Как мы состарились, состарился и он;
В лохмотьях наша жизнь, и он в лохмотьях тоже,
Чернилами он весь расписан, окроплен,
Но эти пятна нам узоров всех дороже;

В них отпрыски пера, которому во дни
Мы светлой радости иль облачной печали
Свои все помыслы, все таинства свои,
Всю исповедь, всю быль свою передавали.

На жизни также есть минувшего следы:
Записаны на ней и жалобы, и пени,
И на нее легла тень скорби и беды,
Но прелесть грустная таится в этой тени.

В ней есть предания, в ней отзыв наш родной
Сердечной памятью еще живет в утрате,
И утро свежее, и полдня блеск и зной
Припоминаем мы и при дневном закате.

Еще люблю подчас жизнь старую свою
С ее ущербами и грустным поворотом,
И, как боец свой плащ, простреленный в бою,
Я холю свой халат с любовью и почетом.

Между 1875 и 1877

Виктор Крамаренко "Как продавалась Аляска"

Виктор Викторович Крамаренко родился 27 октября 1959 года в Днепропетровске. Окончил Московский институт народного хозяйства им. Г.В.Плеханова. Печатался в журналах «Огонёк», «Техника молодёжи», «Сельский календарь», «Молодёжная эстрада», «Брега Тавриды», «Проза», «Московский вестник», «Российский колокол» и др. Автор книг «Все начинается с любви», «Парус надежды» «Встречи с ангелом», «Зиронька», «У Чёрного озера» и др. С журналом «Наша улица» сотрудничает с 2001 года.

 

Виктор Крамаренко

КАК ПРОДАВАЛАСЬ АЛЯСКА

эссе

В популярной несколько лет назад песне группы «Любэ» – «Не валяй дурака, Америка» – есть строчка, шокирующая не только историков, но и мало-мальски знакомых с российской историей людей. Лидер группы Николай Расторгуев в одной из телевизионных передач признался, что, конечно, при создании песни они ни в коем образе не хотели переписывать историю, но уж больно строка была хороша. Она звучала так: «Екатерина, ты была не права!» Не будем осуждать певца, тем более что, действительно, песня получилась удачной. Но давайте все же напомним читателю, кто и когда продал Соединенным Штатам полуостров Аляска.
После поражения в Крымской войне, к 1867 году, царская Россия оказалась в очень тяжелом финансовом и политическом положении. Росли долги государства, возникали трудности с управлением огромной территории. Единственным выходом из бедственного положения казалась продажа оторванной, далекой, неуправляемой «Русской Америки». И император Александр II принял решение.
Многие в Соединенных Штатах Америки считали покупку пустынной Аляски чистым безумием, и лишь некоторые осознавали дальновидность этого шага.
С 1741 года, когда исследователь Витус Беринг заявил права на открытую им землю, Аляска была не только вызывающей беспокойство российской территорией, но и убыточной. И хотя там добывалось множество шкур каланов и тюленем, российско-американская компания, управлявшая территорией, постоянно требовала государственных вложений. Со своим суровым климатом и ограниченным сельскохозяйственным потенциалом она никогда не бы­ла привлекательным местом для колонизации. Там обосновались лишь несколько меховых факторий да несколько сотен охотников и солдат, призванных поддерживать власть русского импера­тора.
Слухи о том, что на Аляске есть золото, лишь усугубляли нестабильное положение. Александр II был уверен, что вскоре туда хлынет лавина переселенцев, похожая на ту, которая в 1849 году оторвала Калифорнию от Мексики. Лучше было поскорее продать далекую бесхозную землю за разумную цену, чем через несколько лет отдать ее бесплатно. К тому же это решение виделось разумным шагом для пополнения казны после военных неудач.
В начале марта 1867 года посол Александра II барон Эдуард Андреевич Стекль получил указание предложить Аляску в качестве продажи Соединенным Штатам за пять миллионов долларов. С этим предложением он и обратился к государственному секретарю Уильяму X. Сьюарду. В Вашинг­тоне с воодушевлением приступили к переговорам.
Вскоре стало ясно, что государственный секретарь был не просто заинтересован в обсуждении подобной сделки, он страшно торопился заключить договор. Сьюар был ярым сторонником экспансионизма и верил в «ес­тественное предназначение» Америки расширять свои владения на Североамериканском континен­те, что Аляска, несмотря на свою отдаленность, в один прекрасный день станет совершенно необхо­дима его стране. Но Сьюарду надо бы­ло получить поддержку в Конгрессе, а это было не так то просто.
Барон Стекль, почувствовав, что положение Сьюарда довольно шатко, решил избрать тактику затягива­ния переговоров. Он сообразил, что вместе с нетерпением Сьюарда будет расти и по­тенциальная цена Аляски.
Уловка сработала. В те­чение следующих двух недель Сьюард неоднократ­но увеличивал предлагаемую «нерешительному» Стеклю сумму и, наконец, поздно вечером 29 марта, русский посол добился от него обещания выплатить 7,2 миллиона долларов. Сьюард к тому же настоял, чтобы соглашение было подписано той же но­чью. Чтобы ускорить дело, Стекль и Сьюард подняли на ноги всех своих сотрудников, и под утро 27-страничный договор о продаже Аляски был подписан в государственном департаменте.
Стекль был необычайно доволен результатами переговоров. Он предполагал, что не только удостоится похвалы царя, но и получит значительное вознаграждение за мастерски выполненную «подготовительную» работу. Сьюарду же предстояло еще добиться одобрения договора в Сенате и убедить Па­лату представителей утвердить соответствующие ассигнования. Сенат благожела­тельно отнесся к соглашению, но конгрессмены были в бешенстве оттого, что государственный секретарь не проконсультировался с ними прежде, чем потратить такую огромную сумму. Кри­тики обвинили госсекретаря в том, что он «вер­шил черные дела под покровом ночи».
В связи с этим Сьюарду срочно нужна была дополнительная информация о практической ценности Аляски, чтобы отстаивать свою позицию с фактами в руках. Сразу после подписания протокола о намерени­ях он поручил экспедиции Смитсоновского институ­та провести срочные геологические изыскания на аляскинском побережье. 21 июля 1867 года группа ученых во главе с геологом Джорджем Дэвидсоном отплыла из Сан-Франциско с разведывательной миссией. Они должны были собрать све­дения об океанических течениях, климате, ландшафте, гаванях, экономическом по­тенциале, поселениях и любых других подходящих преимуществах Аляски. К концу года они вернулись в Сан-Франциско с докладом. Но, не смотря на множество привезенных экспедицией благоприятных факторов, мнение противников госсекретаря не изменилось.
Барон Стекль в свою очередь также делал все, чтобы содейство­вать утверждению договора. Когда ему стало очевидно, что соглашение может быть не ратифицировано, он во­шел в контакт с Робертом Дж. Уокером, бывшим министром финансов, и предложил ему стать тай­ным лоббистом соглашения с императорской Россией. Уокер, как и Сьюард, был убежден­ным сторонником проведения политики экспансии, он имел могущественных друзей в Вашингтоне и доступ к влиятельной газете «Дейли Морнинг Кроникл». Предложение русского посла пришлось как никогда к стати, в последнее время удача от него отвернулась, и ему очень нужны были деньги. Уокер с завидным рвением принялся за порученное дело, используя газетные публика­ции как средство убеждения. Его колонка появля­лась ежедневно. Он убеждал читателей, что Аляска может стать форпостом в предстоящей борьбе за господ­ство на Тихом океане, что климат там «чудный» и земля настолько переполнена всякими богатства­ми, что золото можно собирать «пригоршнями». И главное, заявлял одаренный лоббист, что вслед за коммерцией на Аляску придет и христианство.
В это же время журналист Урия Пейнтер, «купленный» антиаляскинской фракции, начал публиковать гневные статьи, осуждающие договор Сьюарда. Однако аргументы Уокера оказались более убеди­тельными, и законопроект об Аляске был принят 18 июля 1868 года, при 113 – за, 43 – против и 44 воздержавшихся.
1 августа министерство финансов США выписало несколько чеков на общую сумму в 7,2 миллиона долларов, и они были вручены Стеклю.
После этого проигравшая сторона, как обычно это бывает, решила отомстить Уокеру, ждала момента, когда кто-нибудь из противников в Конгрессе внезапно разбогатеет. Долго ждать не пришлось: неприятный инцидент произошел с тем же Уокером. Во время путешествия по север­ным районам США его обокрал карманник. Предположительно преступник об­легчил его кошелек на 16 000 долларов. Вся сумма была в золотых сертификатах министерства финансов. Местная по­лиция поймала вора и вернула деньги, однако Уо­кер по загадочной причине решил дела не возбуж­дать. Для всех стало очевидным, что он находится на содержании у российского правительства. После того как несколько республиканских газет подняли крик, был создан комитет Конгресса по расследованию обвинений в коррупции. Никаких сенсационных разоблачений комитет, конечно, не сделал и денег, которые обменивались бы на голоса в Конгрессе, не обнаружил.
Тем временем российская Аляска де-факто стала уже американской территорией. Русским не терпе­лось уйти, а американцам – установить там свой порядок. В сентябре 1867 года ге­нерал Ловелл Руссо приплыл в Новоархангельск (Ситху), столицу российской Аляски, и осуществил передачу.
И для США Аляска в первое время была, как и для России, оторванной, «приносящей только головную боль» территорией. Чтобы обозначить свое присутствие на полуострове, в Ситхе и нескольких других порто­вых населенных пунктах были размещены солдаты. Наконец, в 1912 году озабоченность отсутствием законности и порядка на заброшенном «холодильнике» заставила Конгресс принять организационный акт. В соответствии с законом создавалась должность губернато­ра, органы правопорядка и выделялась крошечная сумма на образование для аборигенов.
Од­нако истинная ценность Аляски для Америки все еще была под сомнением, и только с началом Второй миро­вой войны стратегические соображения окончательно переубедили скептиков. К тому времени колоссальная территория, в два с половиной раза превышаю­щая площадь Украины, обошедшаяся меньше чем по два цента за акр, стала «совершенно необходи­мой», как и предрекал Сьюард.

"Наша улица” №161 (4) апрель 2013

Маргарита Прошина "Поня"

Маргарита Васильевна Прошина родилась в Таллинне. Окончила институт культуры. Заслуженный работник культуры РФ. Участник 5-го выпуска альманаха Нины Красновой "Эолова арфа". В "Нашей улице" публикуется с №149 (4) апрель 2012.

Маргарита Прошина

ПОНЯ

рассказ

У Манефы Яковлевны было девять дочерей. Она обвела ласковым глазом стол, комод, полки - всё светится, всё прибрано, всё чисто, и как-то очень приветливо перекрестилась на образ в углу. Подняла дощатую крышку ведра, зачерпнула железной кружкой немного колодезной воды, медленно, по маленькому глоточку отпила, улыбнулась без причины, и певучим голосом позвала:
- Гранюшка, поди-тко ко мне, где ты?
- Иду, мамынька, сейчас уроки допишу, - ответил высокий детский голос из глубины дома. Через несколько минут в комнату, слегка прихрамывая, вошла в цветочках и ленточках худенькая девочка лет десяти.
- А Катя где? - спросила Манефа Яковлевна, подходя к печи и открывая заслонку. Оттуда пошел горячий воздух. Печь Манефа Яковлева протопила еще на рассвете, а теперь можно было ухватом ставить в неё чугунок, чтобы готовить обед.
- Так она пошла за водой с Устей и Капой, мамынька, папынька велел в бане бочку до полна наполнить, - высоким голоском ответила Граня, покрывая голову платком и тщательно убирая под него русые волосы со лба.
- Малая-тко в доме уже? – продолжила перекличку дочерей Манефа Яковлевна.
- Нет она играет в палисаднике ещё, за ней Стеша смотрит, - с полным знанием расположения всех сестёр доложила Граня, - а те уроки делают.
- Ну-тко, доча, чистить пора картошку. Печь-тко вон вся расфуфырилась, - мягкой ладонью погладив девочку по голове, сказала Манефа Яковлевна, и поставила на стол эмалированную миску для картошки.
Граня взяла закопчённый чугунок, наполнила его водой, набрала полную миску картошки, взяла нож с деревянной гладкой ручкой и принялась за работу. Кожура как спираль красиво заструилась, закручивалась, вниз.
- Аполлинария там ещё сидит? - посуровевшим вдруг голосом спросила Манефа Яковлевна.
- Да, мамынька, там она, - торопливо доложила Граня.
- Позови, пусть-тко идёт помогать, - сказала мать.
Граня послушно пошла за занавеску, дальше - по коридору, поднялась по лестнице, миновала ещё один коридор, спустилась по узким ступеньками к низкой двери, похожей на дверь в чулан, открыла её и вошла в темную, слабо освещённую комнату. Это было совершенно необычное помещение, которое тщательно скрывали от посторонних глаз. Тесная с низким покатым потолком. Больше похожа на кладовку. Но стены говорили о другом. Они все поблескивали в неярком свете иконами. Некоторые иконы были высотой с человеческий рост. Под каждой иконой висела лампадка, а на полу - подсвечники и глиняные кувшины с узкими горлышками, в которых стояли цветы. Единственное маленькое, почти слуховое окно было завешано плотными занавесками. Во время молитвы в дополнение к лампадкам зажигались в бронзовых, почти церковных высоких подсвечниках свечи, мерцающий свет которых ярко подчёркивал лики святых. Когда же в молельной никого не было, горела только лампадка перед образом Христа, слабо освещая его. По великим праздникам лампады и свечи горели постоянно, и следить за ними поручали двум старшим дочерям, при условии примерного поведения.
Когда Граня вошла, то увидела перед иконой Божьей Матери стоящую на коленях старшую сестру Поню, от которой на другую стену, тоже с иконами, ложилась черная тень. Поня была наказана.
- До замужества чтобы не смела ни с кем гулять, - с металлической холодностью сказал отец, Евдоким Пахомович. - Наказываю тебя на сутки. Марш в молельню! И чтоб духу твоего я не ощущал нигде.
Поня молча удалилась к иконам.
Накануне меньшая сестра Улита, вбежав в дом, когда все усаживались к столу на ужин, закричала:
- Понька с Гьинькой у амбая целуются, - Улита звук «р» не выговаривал..
Евдоким Пахомович, в расшитой русской рубахе, уронил ложку в чугун, а ели они все вместе в одно время из одного чугуна по очереди, покраснел, хотел что-то сказать, но вместо этого изо рта вышел слабый хрипленький звук. Как говорят в таких случаях, отец потерял дар речи.
Евдоким Пахомович редко бывал дома, от восхода до заката он работал на молокозаводе.
- Понь, мамынька зовёт, - торопливо перекрестившись на образа, сказала Граня. Аполлинария, глядя в пол, упрямо прошептала:
- А я всё равно за Гришку замуж выйду.
И вышла.
Молчком, даже намека не подав, сбежала, совсем потеряв голову, с Гришкой в Москву.
Как она была прекрасна в эти дни! Вьющиеся волосы Пони вздрагивали, между поблескивающими зубами игриво показывался язычок, она вся колыхалась от смеха и поцелуев.
У Гришки там на Солянке жила тетка, у которой временно и остановились. Через месяц расписались.
Потянулись дни. Поня любила Гришку, и он любил её, но уже какой-то другой, обыкновенной, будничной любовью хозяина, в которой было больше необходимой потребности, чем самозабвения в наслаждении. И Поне от прилива непонятной тоски подчас даже странно было припоминать, что сошлись-то они ради этой одной, ставшей такой обыденной любви.
Поне стало мучительно так, как бывает мучительно молодой и радостной кобылке, выпущенной в поле с перевязанными веревками ногами.
А Гришка устроился на завод Сталина закручивать гайки на конвейере. Но вот какие случаются истории: ходил на завод Гришка, да и сошелся там с другой, с браковщицей из литейки.
До этого они с Поней жили уже в общежитии завода. А Поня устроилась работать на картонажную фабрику. Монотонно потекла теперь жизнь в четырех стенах девятиметровой комнаты общежития фабрики.
Разошлись они с Гришкой, как и не сходились.
Однажды Поня шла после вечерней смены в своё новое общежитие.
Воздух был свеж и прозрачен.
С проводов между фонарными столбами капали остатки летнего дождя, поблескивавшие в лучах высоких ламп. А над ними, в темнеющем небе, загорались синие звезды.
Пока Поня любовалась звездами, к ней подошел уже немолодой чуть под хмельком полноватый человек с покатыми плечами, и сказал сразу:
- Я следовал за вами и вы мне очень понравились.
Поня испугалась.
Она не знала, как в подобных случаях себя вести. Ей было, конечно, приятно, что она вот так сразу понравилась мужчине, пусть и не очень приглядному.
Она почесала затылок. Зачем её думать о чем-то, когда сами подходят свататься?
- Ой, ну что вы! - сказала, покраснев, она.
- И как же вас величать? - спросил мужчина.
- Аполлинария, - тихо ответила Поня.
Так она нашла себе другого мужа. Он жил в комнате в Хользуновом переулке, а работал в трамвайном парке бухгалтером.
Поня уволилась со своей картонажной фабрики и стала работать кондуктором в трамвае.
- Следующая - Дом культуры "Компрессор"! - бодро объявляла она, откручивая билеты, рулонами висящие на груди, по разным ценам на разные расстояния, новым пассажирам и даже покрикивая на них: - Граждане, не скапливайтесь на задней площадке, продвигайтесь в голову вагона!
Через известное время Поля вышла в декрет. У неё родилась дочь, которую назвали Катей.
Не успела Поня понянчится с Катей, как мужа, хоть и был он бухгалтер, забрали на фронт. Это, когда Кате исполнилось всего четыре месяца, началась война.
С войны бухгалтер не вернулся. Пропал без вести.
Поня одна воспитывала Катю. Делала всё так, как её воспитывали - в строгом исполнении указаний родителей.
- Раскрытой не ходи, платок накидывай! - говорила она строго.
Дочь вроде бы молча слушала, но глаза у нее заметно поблескивали в полумраке.
Поня даже сама не понимала, как она сделалась строгой, как папенька.
Туда не ходи, это не делай. На танцы? Да я тебя со свету сживу!
И вот в восьмом классе пропала дочь. Ушла, не спросясь, из дому.
Поня ездила в своем покачивающемся трамвае, и под стук колёс всё думала о том, как же всё в жизни повторяется. Она сбежала из-под указаний родителей. И дочь сбежала. Это она сразу поняла.
Один раз съездила в церковь в Рогожскую слободу. Но там ей стало так тоскливо, что она выбежала на улицу, и, развязав узелок платка, приспустив его на лоб, чтобы промокнуть холодный пот, долго дышала, как будто её кто там душил.
Отрадой после этого для Пони стал телевизор, который она купила в кредит. Придет с работы, включит его, он бубнит что-то там, а ей хорошо. Всё ж не одна.
Поне было странно и трудно сознавать, что Катя уже как бы не её дочь, а существует в жизни сама по себе, вроде как бы Поня её и не рожала. Но ведь и с ней такое было. И Поня пыталась понять, но не понимала до конца, что любое её замечание больно отзывается в другом человеке, который переживает это совсем не так, как она. А, может, и так. Кто знает?
Только года через два Катя дала о себе знать. Она уже родила девочку себе от законного мужа - шофера автобазы строительного управления.
А Поня все отрывала билеты. До тех пор, пока её не заменили железной кассой. Три копейки бросаешь, и сам себе отрываешь билет. Вот и вся функция Пони.
Она теперь каждый день сидит у подъезда и, разглаживая своими грубыми пальцами морщинистое лицо, делает замечания всем входящим и выходящим.
- Не сорите! А курить у подъезда запрещено!
Но на неё даже никто внимания не обращал.
А она вспоминала, как мамынька, Манефа Яковлевна, как бы не касаясь пола, легко вплывала в освещенную осенним солнцем горницу, с большой русской печью, и ставила старую берестяную корзину с картошкой на гладкую лавку, отполированную за долгие годы службы многочисленным семейством. На мамыньке было домотканое расшитое синими и красными лентами платье, на ногах - войлочные белые тапочки с синенькими из таких же ленточек цветочками, на голове - вязаная в форме цилиндра шапка с вплетенными там и сям узорами из толстых пестрых ниток.

 
“Наша улица” №161 (4) апрель 2013

Григорий Сухман "Тысяча вторая ночь"

Григорий Александрович Сухман родился в 1950 году в Астрахани в семье интеллигентов, там окончил с отличием школу и мединститут. Работал в Белгороде, Харькове, последние 20 лет - в Иерусалиме, специалист-анестезиолог, 3 детей и 4 внуков. Опубликованы 2 книги из трилогии "Охламон" (закончены ещё в 20 веке), стихи с прозой "Зоопарк", путевые заметки в израильских русских СМИ, критика - в ИЖ ("Иерусалимский журнал" №30) и др. В "Нашей улице" публикуется с №136 (3) март 2011.

Григорий Сухман

ТЫСЯЧА ВТОРАЯ НОЧЬ

рассказ

Зная, что восток - дело тонкое, а жизнь продолжается, Шехерезада решилась на ночь 1002-ю, и трудно было непосвящённому отделить правду от вымысла, ибо первого было много больше второго.
То, что я сейчас расскажу, случилось, о повелитель, при свете дня, в славном городе Рабате, владении принца ас-Сауда, который заботился о своих подданных как отец истинный и не мешал им подрабатывать в свободное от службы при дворе время. И был среди них славный своими познаниями в богословии и философии, а ещё больше в дамских болезнях Даис, сын Мансура, имевший высочайшее разрешение пользовать самых-самых что ни на есть  высокопоставленных пациенток. И в 7 день месяца азад 1378 года хиджры* явился к дому его караван из далёкой Набатии, что прислал шейх Халиль. И вошли в приёмную Даиса два статных храбреца, в куфиях и при кинжалах, и сказали ему: «Старшая жена гарема нашего высокочтимого шейха занемогла и обратилась к господину своему, ибо стала весьма бледна и слаба от потери крови. И дозволил господин наш её путешествие к хакиму**, и вот мы здесь. Сделай своё дело по воле Аллаха, и мы не останемся в долгу» - «Алла акбар***!» - воскликнул Даис и стороны ударили по рукам.- Введите!  Служанка помогла своей госпоже устроиться на гинекологическом кресле - доктор-хаким, простёрши руки, сделал то, что повелел Аллах, могучий и милосердный: он поставил диагноз, применив не только бимануальное исследование, но и гистероскопию с ультрасаундом! Более того, он нашёл источник кровопотери, мерзкий полип, и отсёк его, изловчившись!.. И благословил его Аллах, и сообщил Даис о своей находке посланникам шейха, и в письменной форме уведомил о случившемся достопочтенного повелителя гарема,и выписал счёт за свои несравненные подвиги на ниве охраны здоровья гарема и его обитательниц, и вручил его начальнику охраны этого запретного места, скрепив личной печатью...
Начальник охраны посмотрел внимательно на бумажку, затем в глаза Даиса бен Мансура, и сказал ему незабываемым голосом: "Ты, о смертный, осмелился заглянуть в святая святых нашего повелителя, который показал тебе самое дорогое, что есть у него - кус**** своей главной жены! И за это ты требуешь деньги? Клянусь Аллахом, нет на земле существа, который бы сделал эту мерзость в глазах Аллаха и остался живым!"- с этими словами он сделал знак, и его помощник приблизился к незадачливому доктору, обнажив свой кинжал, с явным намерением отделить эту глупую голову от туловища! И понял великий богослов и несравненный доктор-хаким-философ, что это - последние мгновения его жизни...И воздел он руки к небу и произнёс: «Клянусь великим Аллахом, что не в моих намерениях оскорблять вашего повелителя! Верните мне счёт - и я помолюсь о вашем благополучии, и милосердный Аллах простит мою ошибку!..» - «Ладно, мы оставим тебя в живых сегодня, но знай, что завтра...» - в этот момент рассвело и Шехерезада прекратила своё повествование.

* - год бегства Мухаммеда из Мекки,622 p.x.
**- доктор и/или мудрец
*** - Господь Велик
****- арабский разговорный аналог русского слова "п_зда", но без грязных экивоков.

Иерусалим

“Наша улица” №161 (4) апрель 2013

Николай Толстиков "Родная кровь"

Николай Александрович Толстиков родился 19 сентября 1958 года в городе Кадникове Вологодской области. После службы в армии работал в районной газете. Окончил Литературный институт им. М.Горького. В настоящее время - священнослужитель храма святителя Николая во Владычной слободе города Вологды. Публиковался в газетах "Литературная Россия", "Наша Канада", журналах "Север", "Лад", альманахах Северо-Запада, в Вологде издал две книги прозы. Член Союза писателей XXI века. В "Нашей улице" публикуется с № 93 (8) август 2007.

Николай Толстиков

РОДНАЯ КРОВЬ

рассказ

У нашего фотокорреспондента газеты Сани Бака родные братья в «сыскарях» в убойном отделе работали, а Саня вот в фотографах в редакции «районки прочно застрял. Но натура у него, как у братьев: дожимать «клиента» до последней капельки...
Едем в село на уборочную. Нужен механизатор-передовик, фото и интервью, как всегда, и в конторе уже подсказали, где  такого найти.
Мужичок на нашу отмашку нехотя вылезает из кабины грузовика с полным кузовом только что намолоченного зерна , топчется на месте, не разумея, видимо, что нам от него надо.
Саня Бак, навострив фотоаппарат, ходит кругами возле мужика, пристально его разглядывая.
- Хорошо работаешь? - спрашивает его строго.
- Да как все! - пожимает плечами кандидат в передовики.
- Начальство не ругает? - продолжает Саня допрос.
- Бывает. Как же без этого? - хмыкает, уже насторожившись, мужичок.
И тут Саня замечает, что у кандидата в передовики производства пальцы изляпаны синевой «наколок» и , торжествующе вопрошает, вытаращив на него глаза:
- «Сидел» ?!
Мужик плюнул, запрыгнул в кабину и - газу!
Так без передовика мы в тот раз и остались.

Вологда

“Наша улица” №161 (4) апрель 2013

Оксана Ткаченко "Ожидая радугу"

Ткаченко Оксана Анатольевна
Дата рождения: 11.11.1988.
Образование: факультет журналистики Воронежского государственного университета (красный диплом).
О себе: " С 17 лет публикуюсь в СМИ. В качестве автора сказок выступала в газете «Новости Оскола» (рубрика «Детская»). В 2013 году вошла в лонг-лист конкурса «Навстречу… и три точки» (издательство «Книга по Требованию») за рассказы. Работаю внештатным журналистом и литературным критиком".

Оксана Ткаченко

ОЖИДАЯ РАДУГУ

рассказ

Несказанно красивый закат в тот вечер будоражил воображение. Небеса глядели на нее каким-то умиротворенно-восторженным взором, словно собирались произнести: «Посмотри, как чудесно жить! Просто жить…». Деревья приобрели красноватый оттенок. Почудилось, что весь мир стал пурпуровым вареньем, в которое так и хотелось окунуться, так и хотелось его съесть. Анжела любовалась видом, открывавшимся с того места, где она сейчас находилась. А место потрясающее - комната, из которой она не выходила, если не учитывать пару дней, вот уже год.
Последние триста шестьдесят три дня тридцатишестилетняя Анжела сидела в своей спальне и, казалось, обитала в каком-то своем пространстве, куда не было доступа другим «живым». Эти другие «живые» не понимали, как можно заточить себя, абсолютно здоровую молодую, еще, женщину в четырех кирпичных стенах. Какие они глупые! Они видели оболочку - ее внешность, и думали, что с ней все в порядке. И никто из них не догадался, не попытался раскусить верхушку, чтобы узнать, а что же внутри? Тогда вероятно они ужаснулись бы открытию. Они увидели бы, что ее душа в лохмотьях, что она почти жива. «Почти» было любимым словом Анжелы. Всегда на вопрос: «Ну, как у тебя все в порядке?», она неизменно отвечала: «Почти». Она скрылась ото всех на год, заперлась в своей комнате как зверек в норке, мечтая о том, чтобы ее никто не тревожил. Тем не менее, ее беспокоили. Родители переживали за нее, но ничем не могли ей помочь. Лишали покоя и так называемые друзья, которых она сама именовала как другие «живые». Никто не мог понять ее. Никто. Это у нее умер муж, а не у них. Куда же им вникнуть в боль! Такое не представишь. Почти год Анжела жила одна после смерти любимого мужа в крохотной квартире, в которой все напоминало о нем. Его вещи, его книги, его часы. Кстати, о часах. Юра вечно по утрам забывал надеть их, и Анжела уже на дверях, провожая его, вспоминала о них и приносила ему. Даже сейчас она может, зажмурив глаза, представить, как он надевал эти часы с металлическим браслетом на свою левую руку. Ей кажется, что она слышит щелчок - это Юра звякнул застежкой. О Господи! Как невыносимо все помнить и знать, что это только в ее голове осталось, а наяву так больше не будет! Никогда. Она больше никогда не подаст ему эти часы. Он никогда больше вечером не придет с работы, не чмокнет у порога в щеку, не обнимет и не скажет: «Как же я соскучился, моя дорогая Энжи!».
На протяжении этого года ее поддерживали, как могли. Но разве может женщине стать легче, если ей сказать, что «ты не одна, что у многих умирают мужья, но они все же не киснут из-за этого как ты, а продолжают жить и ты тоже должна обрести себя вновь». Это часто повторяла ей Настя, ее подруга. Анжела дружила с ней со студенческих лет, но понимала, что Настя - никакая ей не подруга, тем более близкая, как та наивно полагала. Просто знакомая, хорошая знакомая, поскольку настоящая подруга никогда так не утешала бы. Не почувствовать Насте то, что испытывала Анжела после потери мужа - холодное одиночество. Настя давным-давно развелась и жила уже много лет одна. Но ей нравилось существовать постоянно в одиночестве, поэтому она не совсем понимала, о какой тяжести тишины упоминала ее подруга. Анжела едва выносила ожидание Юры, когда он был жив. А теперь она знала, что он никогда не придет, и от осознания этого ей становилось еще хуже.
Анжела вздрогнула от резкого дверного звонка. «Надо отключить этот чертов звонок. Он сводит меня с ума. Ну, сколько раз просила не приходить ко мне. Так нет, идут же. Наверняка, пришла другая «живая» навестить меня. Кто на этот раз? Надеюсь, не Настя», - подумала Анжела, вставая с постели, на которой уже часа три лежала неподвижно. Она смотрела в потолок, и часто ее взгляд задерживался на лиловой люстре в виде цветка. Юра подарил эту люстру на их десятую годовщину. Это событие состоялось больше года назад, а потом вскоре случилось то, что нельзя исправить.  
- Анжел, ну как ты? Держишься? - спросила с порога Марина. Пришла вторая подруга, на этот раз действительно близкая, поскольку Марина была замужем, и ее муж значился хорошим другом Юры. Они-то и познакомили двух молодых женщин. Их семейная дружба длилась примерно восемь лет. Марина искренне жалела Анжелу и хотела, во что бы то ни стало вернуть подругу к нормальной жизни, жизни без слез.
- Почти, - тихо ответила Анжела. В ее глазах появились слезы. Она вспомнила, что Юра никогда не звонил в дверь, а всегда стучал, чтобы не напугать ее.
- Анжела, сегодня я пришла к тебе с серьезной миссией, - сказала Марина, когда они присели на диван.
- Марин, что ты задумала?
- Только то, что пойдет тебе, да и мне на пользу. В общем, приводи себя в порядок и идем.
- Куда? Я никуда не пойду.
- Ну-ну, перестань. Энжи, мне нужна твоя помощь. Я очень рассчитываю на тебя.
- Что случилось?
- Ты пойдешь со мной и поможешь мне выбрать сумку.
- Марин, ты сама знаешь, какая сумка тебе нужна. Тут я тебе не советчик. К тому же не могу никуда идти, когда Юры…
- Анжела, дорогая, я сочувствую тебе от всего сердца. Но время идет, и ты должна поверить в то, что Юра больше не вернется. Это, конечно, ужасно. Нам его тоже безумно не хватает. Только, пойми, что Юра был бы огорчен твоим неважным видом.
- А Настя вчера мне сказала, что я прекрасно выгляжу.
- Кому ты веришь? Насте абсолютно наплевать на всех. Она думает лишь о себе. У тебя такие круги под глазами, что мне больно смотреть. Ну-ну, не плачь, это дело поправимое. Сделаем сногсшибательный макияж и вперед, на улицу. Собирайся.
- Марин, я не хочу и не могу.
- Ты должна. Только давай для начала произведем уборку квартиры. Нужно избавиться от хлама.
Анжела окинула комнату неуверенным взглядом, и заметила, что собралось столько пыли, что просто кошмар! Ее квартира, когда-то уютная и светлая, превратилась в мрачный замок, по углам которого висела чудовищная паутина. Еще немного и здесь будут носиться летучие мыши. Марина подошла и раскрыла темно-вишневые шторы.
- Смотри, как светит солнце! А у тебя как будто вечно тянется ночь. Так не должно быть, - проговорила подруга.
Анжела подошла к окну и увидела людей, автомобили, которые куда-то спешили. Все находилось в движении, и она подумала: «Я ведь тоже живая, и я тоже должна двигаться. Например, можно пойти за новой книжкой в магазин, зайти в кондитерский отдел и купить конфет, да и много чего сделать. Ах, да, Марина просила помочь выбрать ей сумку. Не могу же я быть бесчувственной по отношению к тем, кто добр ко мне».
- Марин, спасибо тебе за заботу. Я пойду с тобой и помогу тебе выбрать сумку, но только не сегодня. Сегодня у меня дела. Нужно привести в порядок квартиру, и себя заодно. А завтра я с удовольствием (она еще раз произнесла это слово про себя, так как оно давно не использовалось ею) составлю тебе компанию в магазин.
- Ты обещаешь? Может, все-таки помочь тебе с уборкой?
- Обещаю. Еще раз благодарю за все, но я справлюсь сама. Правда.
Квартира сверкала чистотой, да и сама хозяйка ее выглядела посвежевшей после приема душистой ванны. На столе лежала стопка бумаг, которую во время уборки собрала Анжела, но не решилась сразу выкинуть, не просмотрев, что там. Приближался вечер, и женщина, присев в кресло у окна, стала разбирать записи. Оказалось, давным-давно позабытые выписки из журнала с рецептами и еще всякой всячиной. Ничего важного, но Анжелу это захватило, и она настолько зачиталась, что не успела удержать в руках все листы, и часть пачки выскользнула, и бумажки распластались по полу. Она села на колени, чтобы собрать, как вдруг среди них увидела конверт. На нем значилось: «Дорогой Анжеле с любовью». И это был почерк Юры. «О Господи! Неужели Юра оставил мне письмо? Неужели он написал его перед своим уходом?» - прошептала Анжела, и слезы по привычке полились по ее щекам, как дождевые капли по стеклу. Она осторожно открыла конверт и вынула письмо.       
Любимая, мне горько писать, но я пишу. Сегодня я узнал точно, что скоро умру. Представляешь, как смешно и страшно точно знать, что умрешь? Понимаешь, что вся фишка кроется в этом правильном слове «точно»? От него зависит самое-самое, то есть жизнь. Ладно, я отвлекся, потому что неважно чувствую себя в последние дни, особенно в последние дни. Так вот, дорогая, я сегодня узнал, что скоро исчезну навсегда, меня сотрут с лица земли и больше не будет на свете меня, Юры Гришина. Я пишу об этом, потому что должен написать, чтобы излить свою боль. Моя боль заключается не столько в том, что я исчезну очень-очень скоро, а в том, что я как предатель оставлю тебя, мою любовь, а ведь мы давали друг другу клятвы и главную - не предавать. Я не хочу, чтобы, когда я…, ты мучилась бессмысленными терзаниями, плакала, я не могу даже представить, мое сердце раньше времени разорвется, если я представлю в твоих голубых глазах слезы. Пусть всегда в них будет ясное небо, пусть никогда в них не застынет пасмурный день. О, видишь, я заговорил, как поэт, на что только не толкнет время, которое бежит и бежит. Наверное, недели через две я… Ну, что ж, моя участь уже решена, и я не смею ей сопротивляться, да и как бы я посмел в своем-то положении: в левой части все больней и больней с каждой секундой, но я терплю и тебе не говорю. Зачем? Я не смогу вынести пасмурный день в твоих глазах. Так вот, моя дорогая, тебе ничего не сообщили, ничем не испугали, поскольку я попросил ничего тебе не говорить, наоборот, еле уболтал, чтобы «в белом халате» сказал тебе, что мне намного лучше, и что скоро я поправлюсь. На самом деле «скоро я поправлюсь» означает «скоро я отправлюсь на…». В последние дни я много думал. В общем, я хорошенько все обдумал и решил, что не смогу скрыть от тебя это. Мы ведь всегда говорили друг другу правду. У нас не было и не будет никаких секретов. Я и посчитал, что ты на меня обидишься, если я не расскажу тебе все сам, пусть хоть письменно. Вот я и предпринял последнюю (все в это время делается в последний раз, в последние дни, и я сам последний, будь я проклят за все), в общем, последнюю попытку искупить свою вину, и я пишу тебе, эх, черт, последнее письмо. Я знаю, что ты его никогда не найдешь, я его надежно спрячу, но когда-нибудь, когда ты обо мне забудешь, оно неожиданно всплывет в твоей жизни и ты вспомнишь меня и мою бесконечную любовь, ты простишь меня, хотя я так и представляю как ты, читая это, немного нахмуришь брови, и скажешь: «Как ты можешь так говорить! За что простить тебя? Это ты должен меня простить». Знаю, поэтому продолжаю. Просто прости и выполни одну мою просьбу. Я не хотел бы тебя обременять, но это нужно и тебе и мне. Слушай меня внимательно. Я диктую три правила, которые ты отныне будешь соблюдать, если любишь меня, конечно. Но ты любишь меня так же сильно, как и я тебя, поэтому ты выполнишь то, о чем я тебя скромно прошу. Во-первых, не плачь, пожалуйста. Я представляю, как тебе плохо и все же искренне прошу, чтобы сейчас ты выплакалась в последний раз, и больше ни одной слезинки. Мне будет так спокойней. Ты же хочешь, чтобы мне было хорошо и спокойно? Если ты в эту секунду прошептала «да», то, умоляю, не плачь больше никогда. Во-вторых, подойди к окну и посмотри, как чудесно жить! Просто жить… Мне кажется, что ты видишь закат. Я и сам чувствую, что это вечер, и что закат очень красивый, ярко-красный. Любуйся всем этим миром. И, в-третьих, пожалуйста, ходи каждый вечер гулять в парк и часто поглядывай на небо. Я хочу, чтобы ты увидела радугу. Представляешь, моя дорогая, я за всю жизнь так и не увидел радуги. Только на картинке в какой-то детской книжке, а живьем нет. Мечтал много раз об этом, ждал радугу, но ее не было. Может, тебе повезет, и ты увидишь ее. Но я не грущу из-за этого. Ведь ты стала моей радугой по жизни, и я счастлив. Я счастлив, потому что люблю тебя! Но ты, обещай, что выполнишь мою последнюю просьбу? Я буду наблюдать за тобой. Скажи, да.
Твой Юра.
Анжела улыбалась, когда говорила «да». Она не будет больше плакать. Она будет гулять. Она развеет свою грусть по ветру. Она увидит радугу. Ведь она обещала. И мир пурпуровым вареньем так ласково смотрел на нее через окно.
Она перевернула листок, и на обратной стороне вновь увидела дорогой сердцу почерк.
И еще напоследок. Не бойся начать заново жизнь без меня. Не бойся полюбить. Не бойся ничего.
На следующий день Анжела отправилась с Мариной по магазинам. В итоге сумку купила не только Марина, но и Анжела. Они также заглянули в бутик модной одежды, и пакеты пополнились новыми платьями. Вечером Анжела прогулялась по парку, и все смотрела на небо, и среди облаков пыталась разглядеть Юру. Она хотела увидеть его улыбку. Она знала, что он знает, что она выполняет его просьбу. Утром она позвонила маме и напросилась в гости. Отец стоял рядом, и, услышав, что звонит дочь, и что она, судя по голосу и знакам жены, не грустит, подпрыгнул от счастья и побежал накрывать на стол. Это было настоящим чудом, поскольку целый год родители не могли вытянуть свою дочь из дома и то и дело звонили ей, чтобы узнать как она. А теперь она сама позвонила и захотела придти! Слава Всевышнему! После семейного обеда, где за столом родители всячески смешили Анжелу, не давая ни на минуту уйти в себя и вспомнить Юру, молодой женщине стало легче.
Каждый вечер она ходила в парк и долго-долго бродила, вдыхая ароматы цветов и впитывая в себя воздух, которым, как ей казалось, она не дышала вечность. Прошел месяц. В середине августа начались дожди. В мире ощущалась осень, но Анжела не грустила. Ожидая радугу, она позабыла обо всем. Ей нравилось наблюдать за миром. Она восхищалась каждым деревом и каждой капелькой, прыгавшей с неба. И вот в один серый день, который уже клонился к вечеру и который покрывал дождь, Анжела отправилась в парк. Около часа она прохаживалась под зонтиком, когда, наконец, заметила, что небо разъяснивается и выглядывает солнце. В эту самую минуту она закрыла зонтик, и увидела радугу. «Радуга! Юра, я вижу радугу! Она прекрасна, желто-зелено-красная, и какие оттенки красивые, такие сочные», - проговорила про себя Анжела и вдруг обратила внимание на то, что она не одна любуется радугой. Рядом стоял незнакомый мужчина и смотрел на небо. Он взглянул на Анжелу и сказал:
- Дивная радуга! И видя ее, кажется, что так чудесно жить. Не правда ли?
- Да. Чудесно жить. Просто жить, - ответила Анжела.

Губкин, Белгородской области

"Наша улица” №161 (4) апрель 2013