Анна ВЕТЛУГИНА "ЕПИЗОДИКИ"

***
Скучный летний полдень. Жара, пыль. У гастронома прогуливается человек в пенсне. Из двери гастронома выходит приличный мужчина с покупками. Лицо человека в пенсне приобретает черты вдохновения.

Человек в пенсне. Простите, у Вас мелочи не найдется?
(Мужчина с покупками поперхнулся от негодования и хочет идти дальше.)
Ч. в П. Да нет, Вы не поняли, ничего страшного - если нет мелочи - давайте крупняк.
М. с П. (пытаясь толкаться). Да пошел ты!
Ч. в П. (с выражением оскорбленного достоинства). Нет. Вы ошибаетесь. Я вовсе никуда не пошел. Я на работе. У меня смена. Вот удостоверение. (протягивает М. с П.)
М. с П. (читает по слогам). Гр... Что? Гра-би-тель по-вышен-ной опасности, категория С... О, Господи! Милиция!
Ч. в П. Да нет, Вы опять не поняли! Сегодня моя смена. Милиция дежурит завтра. Если хотите - приходите, только там мелочью точно не обойдетесь - документы всякие, штрафы, сами понимаете: госструктура!
М. с П. (вполне перепугавшись). Ладно. Сколько я Вам должен?
Ч. в П. (разворачивая сверток с автоматом Калашникова). Ну вот, сами смотрите. Во сколько бы Вы оценили Ваше возвращение к ближним с покупками и без тяжких телесных и моральных повреждений?
М. с П. (роняя сумку, с отчаянием). У меня нет столько. Я инженер.
Ч. в П. Ай, идите Вы к черту, у Вас мания величия. Вот сдачи с продуктов Вы, может быть, стоите...

Анна ВЕТЛУГИНА "СУДЬБА БАРАБАНЩИКА-2" комедия в 3-х действиях

Действующие лица:

Андриан - бездомный музыкант, зарабатывающий игрой на барабане
Полицейский
Девушка - дочь начальника полиции, господина Чимарозы
Дворник
Двое опереточных Полицейских
Господин Чимароза - начальник полиции данного города



ДЕЙСТВИЕ 1

Картина 1

Андриан сидит на набережной. Вечер, пустынно. Андриан увлеченно играет на барабане. Мимо торопливо проходит Девушка. Останавливается, раздумывая, подойти или нет, затем идет дальше. Андриан, изображая всяческое волнение, испускает оглушительную дробь. Девушка исчезает, зато появляется Полицейский.

Полицейский. Эй! (Андриан молчит, продолжая играть.) Эй! (Андриан не реагирует. Полицейский пытается свистеть, затем, рассвирепев, ударяет Андриана дубинкой по плечу. Тот воспринимает это, как начало нового ритма, и ловит телом предполагаемый второй удар. Однако второго удара нет, и он, в раздражении, бросает игру.)
Андриан. Э, привет, я не понял, а где вторая доля?
Полицейский. Доля твоя - дерьмо. Сейчас я препровожу тебя куда следует.
Андриан. Ты надеешься таким образом очистить свою душу - перетаскивая дерьмо с места на место?
Полицейский. Дерьмо в данном случае - твои мутные мозги. А я - Харон при исполнении служебных обязанностей, провожу души в светлый мир правопорядка.
Андриан. Твой правопорядок ни фига не светел, иначе ты бы разглядел вторую долю в ударе дубинкой по моему телу.
Полицейский. Не всякое тело звучит в резонанс с моей дубинкой!
Андриан. Не всякое тело! Не всякие руки должны играть. (Мечтательно.) Я бы мог тебя научить.
Полицейский. Не выйдет. Я - убежденный двоечник. И к тому ж ...

Анна ВЕТЛУГИНА рассказы

Он проснулся утром и заметил, что украден. "Еще вчера вечером он вполне владел собой, но сейчас комната была совершенно пуста, лишь повсюду наблюдалось отсутствие всяческого присутствия. Он позвонил в полицию. "Кого подозреваете?" - спросил приятный голос следователя. Он ответил приятному голосу, что вокруг него давно никого нет. "Совсем никого. Вы уверены?" - "Да вроде бы, - задумался он. - Разве только я". - "Что ж, - вздохнул следователь, - придется подозревать вас. Итак, скажите: как вам кажется, у вас были какие-то причины сделать это? Завидовали ли вы себе? Может, у вас водились денежки? Или, может, вы ужасно нравились себе?" - "Я? Себе? О нет, какой ужас, наоборот, я никогда не нравился себе". - "Так-так-так, - оживился следователь. - А почему, позвольте спросить вас? Не существовали ли между вами какие крупные разногласия?" - "Нет, что вы, какие разногласия! Наоборот, всю жизнь я со всеми соглашался, можно сказать даже, что я был всегда таким пассивным". - "О, как нехорошо! В таком случае мы не вполне можем исключить даже изнасилование в рамках данной кражи. Придется вам нанять адвоката, правда, кого бы он ни защищал, - вы все равно остаетесь в проигрыше. Так что возьмите лучше своего человека, лучше всего кого-нибудь из вас". И следовательский голос доброжелательно и ободряюще улыбнулся на прощание...

Андрей ВАСИЛЕВСКИЙ о творчестве Юрия КУВАЛДИНА

Юрий Кувалдин. Поле битвы — Достоевский. Повесть. — «Дружба народов», 1996, № 8.
Юрий Кувалдин. Вавилонская башня. Повесть. — «Грани», № 181 (1996).
Юрий Кувалдин. Замечания. Повесть. — «Континент», № 86 (1996).

На самом деле я плохо знаю маленьких девочек. Если поразмыслить, я, наверно, не знаю ни одной маленькой девочки.
Владимир Набоков.

В дневниковых записях Лидии Гинзбург 20 — 30-х годов есть такой эпизод. Однажды в ответ на ее недоумения, почему это нужно непременно заниматься любой современной литературой, Осип Брик сказал: «Вы все работаете в тылу. Разумеется, работать в тылу в своем роде нужно и полезно, но необходимо и почетно работать на фронте». Лидия Гинзбург пересказала это Юрию Тынянову, тот разозлился: «А почему вы им не сказали, что они, со своей литературой факта, — генералы без фронта?» Споры эти, если отбросить культурную и политическую специфику тех лет, не отошли в прошлое. Видимо, и не отойдут.
Я же, читая, подумал, что сегодня «на фронте» находится не критик, пишущий (вроде меня) о любой современной литературе, а сам прозаик, описывающий еще не устоявшуюся действительность. Работать на самом современном материале всегда трудно, нет дистанции. Но, пожалуй, в 70-е и первой половине 80-х было в этом смысле проще: жизнь была устоявшаяся, и в хорошем, и в дурном предсказуемая, изменялась она эволюционно, а не катастрофично; к тому же наличие бдительной цензуры заведомо отсекало для «легального» писателя целые пласты окружающей жизни, что было весьма огорчительно, но, как ни странно, тоже упрощало его работу.
Сейчас не то: особенно трудно прозаику, по тем или иным причинам не пользующемуся готовыми жанровыми заготовками детектива, дамского романа, романа воспитания и проч., которые до некоторой степени способны (мнимый или действительный) хаос нашей жизни структурировать. Думаю даже, что сегодня только заранее известные правила игры, почтенные традиции массовых жанров образуют каркас, способный удержать самый сырой, неоформившийся современный материал (скажем, российский триллер как социальный роман — это тема для серьезного разговора).
Конечно, есть и другой выход — очеркизм, и не обязательно того рода, что живет под традиционной новомирской рубрикой «Очерки наших дней»; очерки городской жизни в стебном журнале «Столица» заслуживают не меньшего уважения. От очеркиста требуется что? Наблюдательность, добросовестность и живой слог; за остальное он ответственности не несет. Очеркист всегда имеет право сказать: «Помилуйте, я же не придумываю, такие люди, такие ситуации, могу назвать адреса...»
Срединный же путь для прозаика самый сложный. Один из наиболее активно работающих авторов, Юрий Кувалдин, вроде бы идет таким срединным путем. Мимо очерка и мимо традиционных жанров. И пишет он — вспомним давнее определение — вроде бы в формах самой жизни, реалист то есть. Откуда эти оговорки — «вроде бы», — разъяснится чуть позже. А пока раскроем повесть Юрия Кувалдина «Замечания». Время действия — наши дни. Место действия — рядом с нами. Старый рабочий Сергей Васильевич все еще трудится на родном угасающем заводе. Делает на своем станке бронзовые дверные ручки — естественно, налево (другие рабочие тоже делают кто что — ножи, водопроводные краны и проч.), продает их на рынке. Семья. Жених дочери. Жена-алкоголичка. Все обрыдло.
Образчик Кувалдинского реалистического стиля: «Лезвие было старое и плохо брило, драло кожу. Сергей Васильевич смотрел на свою обрюзгшую физиономию в круглое зеркало, пожелтевшее от времени, но не замечал, что его физиономия обрюзгла. Лысину свою, которая появилась в тридцать лет, он тоже не замечал, привыкнув к ней за последующие тридцать пять лет. Чтобы смягчить бритье, Сергей Васильевич часто макал помазок в железную кружку с кипятком и мылил помазок о кусок простого хозяйственного мыла в мыльнице. И зеркало, и мыльница, и кружка с кипятком стояли на некогда белом широком подоконнике. В ванную Сергей Васильевич не выходил, потому что там умывалась жена. А с ней он видеться не хотел, хотя видеться, так или иначе, приходилось». Стилистически так дальше и пойдет, а вот сюжетный поворот непредсказуем...

Анастасия Бабичева "ЧИТАЯ ДАНА МАРКОВИЧА" Критические заметки

Анастасия Бабичева родилась 28 апреля 1985 года в Самаре. Имеет высшее филологическое образование (специальность "Английский язык и литература"). Занимается переводом современной англоязычной поэзии (публикации в журналах "Новый Берег", "Новая литература" и в самарском альманахе "Морковь"), литературной критикой (является редактором отдела критики журнала "Новая литература"), пишет прозу (публикации в журнале "Новая литература"). Победитель второго конкурса рецензий портала "Книгозавр". Готовит кандидатскую диссертацию по специальности "Теория литературы. Текстология". Живет в Самаре.


1. Фрагменты по мотивам: «Монолог о пути» Дана Марковича

Сборник афоризмов.
Афористичный язык Дана Марковича – опять он, и я опять о нем. Более того, он, оказывается, еще и заразительный. Прочитав «Монолог о пути», мне хочется говорить пусть не афоризмами (все-таки ими скорее становятся, а не рождаются), но фрагментами. Мне хочется пренебречь «умной» цельностью текста, хочется разрешить ему быть рваным. Хочется продолжить в том же духе – делать то же, что и автор. Потому что автор пишет, да, неровно, местами даже коряво, неряшливо (разве что клякс на полях не хватает) но честно, по-настоящему, по-живому. И эти кляксы на полях – они как будто есть; и как будто читаешь только что от руки написанный, только что выправленный (и то не до конца) текст, живой текст. А за этими рваными фразами – страстная мысль; успей записать! Отчуждение минимально; работа лаконизма и насыщенности порою потрясает результатом; афористичный текст, который продолжает жить, не превращаясь в набор знаков.

Повторы. Остановите текст!
На этот раз новая особенность – повторы. В «Монологе» у них исключительная роль: во-первых, они образуют сюжет; во-вторых, они образуют идею; в-третьих, они образуют композицию. «Монолог» - история нескольких циклов, которая в свою очередь образует один большой цикл. Название последнего, думаю, очевидно – жизнь. А если отойти от общих понятий ко вполне конкретным вещам, то на уровне текста постоянные повторы, то есть воспроизведение - вновь одних и тех же ситуаций, мыслей, акцентов, выводов, даже фраз, создают совершенно особый эффект. Текст, и без того не претендующий на динамизм, все больше замедляется и окончательно замирает по мере накопления повторов. Поэтому читая финальные главы работы – квинтэссенцию повтора – я ощущаю, как перестаю продвигаться, застываю на месте – на строке, на фразе. Страницы больше не сменяют друг друга, текст остановился. Тем неожиданнее факт финала. А ведь, казалось бы, повторы – ритм и, значит, движение…

Валерий БОСЕНКО "НАПИСАЛ ШКОЛЯР ПИСЬМО" рассказ

История эта началась еще в годы не успевшей заледенеть оттепели в тех южных краях, которые можно было бы назвать русской Венецией. Волга, дельта, раскаты, Каспий - чем не лагуна на Адриатике! Однако посетивший эти места тогда Н.С. Хрущёв высказался куда как приземлённей и проще - здесь, мол, можно прожить и с удочкой.
И осенило ж тогда влюблённого в кино астраханского школяра написать письмо на всемирно известный, старейший Венецианский кинофестиваль!
Как говаривал Ленин, социализм без почты, телеграфа, газет и журналов, мол, пустой звук. Золотые слова! Благо, что не какая-нибудь вражеская, а именно советская печать в виде журнала "Искусство кино" услужливо подбросила словцо "прогрессивный" перед именем нового директора Венецианской мостры - Луиджи Кьярини. А печатному слову в те годы верили даже школяры! Раз прогрессивный, значит, наш, значит, не отмахнется, ответит...

Валерий БОСЕНКО "КОНФЕТЫ ОТ ВИТИ ДЁМИНА" рассказ

В благословенные времена, отнюдь не тоталитарные, но еще шестидесятников, когда взрослая наша жизнь только-только начиналась и грозила быть бесконечной, оба мы - и я, и моя подруга Маша Чугунова, - были просто вгиковскими первокурсниками киноведческого набора профессора Ростислава Юренева.
Мы были самыми молодыми на курсе. Как малолеткам нам многое прощалось, но и многое на нас взваливалось.
Меня, к примеру, в первые же недели учебы Комитет ВЛКСМ спровадил на четвертый этаж, к актерам, чтобы выяснить, почему у двух студенток выпускного курса актерского факультета - Нелли Пянтковской и Кати Васильевой, - так много учебных пропусков. И я, дурак, пошел.
В ответ на так и не начавшееся с моей стороны разбирательство Пянтковская как истая лицедейка высунула язык и умыкнулась с глаз что твоя обезьянка.
Катя же Васильева уже тогда вела разговор с горних высот собственного величия:
- Что?.. Пошел на хуй! Я - актриса!
Актриса? Бесспорно. И великолепная! В отличие от канувшей в небытие Пянтковской...