Строгая страна материальных ценностей

ПОЧТА

Вместо рассказа написал письмо. Зашел на почту. Рабочие цементируют пол и одновременно красят потолок. Служащих почты не видно. Говорят, большую часть помещения сдали под продовольственный магазин. Зашел с тыла. Думал, примут письмо. Говорят, что письма идут теперь годами. А куда идут? Да куда хотите. Передумал рассказ, получившийся письмом, отправить электронной почтой. Но компьютеров не заметил, пооглядывавшись. У нас интернета теперь нет. А зачем я пошел на почту? А-а-а! По привычке. В молодости я через почту по совету классиков рассылал свои повести и романы по издательствам. Тогда на почте принимали всё. В материальной стране занимались только материальным. Чугуном и лесоповалом. И чтобы стреляло. Кибернетика - лженаука. Ройте каналы до Северного полюса. Это на Западе придумывали по лженауке компьютеры и мобильники. Тут же сколачивали фанерные ящики для пересылки в деревню риса и пшена, и запаковывали валенки и телогрейки в тюки для зэков, и скрепляли сургучными печатями с верёвками. Вот и мои рукописи упаковывали, квитанции выдавали с печатями. Всё по строгости. Строгая страна материальных ценностей. Но ответов не было. А в издательства приносить рукописи мне надоело. Принесу. Зайдите через месяца два. Захожу. Меня не узнают. Рукопись. Ищут долго в завалах до потолка. Нет. Вы ошиблись. Не приносили, наверно. Да, говорю, не то что ни приносил, я их даже не писал. Такой я был весёлый и уверенный. Теперь и на почту ходить не надо. Нет её. Как нет издательств. Только напишу книгу, сразу сам, ни у кого не спрашивая, несу в типографию. А зачем я ходил на почту? Да, вроде бы, затем же, дабы узнать, стоит она ещё или исчезла.

Юрий КУВАЛДИН

Григорий Блехман “После праздника”

Блехман Григорий Исаакович,
член Союза писателей России.

Родился в 1945-м году на Кубани в казачьей станице Бесскорбная, где жил в течение 10-ти лет. В 1955-м году отца перевели на работу в Москву, и с ним переехала вся семья. С тех пор здесь и живёт.
По профессии физиолог и биохимик.
Доктор биологических наук.
Сейчас основное занятие - литературная работа.
Стихи пишет с детства, а художественную прозу, эссе  и публицистику - с довольно зрелого возраста.
Повести, рассказы, очерки о поэзии и поэтах, публицистика, а также, стихи опубликованы в газетах  «Российский писатель» (Москва), «Слово» (Москва),  журналах  «Наша улица» (Москва), «Литературная учёба» (Москва), «Ковчег - Крым», «Золотой ковчег» (Крым),  «Чёрное море»  (Крым),  «Зарубежные задворки» (Германия, Дюссельдорф) и на сайтах «Российский писатель», «Наша улица», «Зарубежные задворки».
На сегодняшний день (2013г)  -   42 публикации, включая  3 сборника.
В первый сборник «Тропинки памяти» (М. Изд.  «Российский писатель», 2010. - 416с) вошли цикл стихов разных лет и биографическая проза.
Во второй сборник «Времена не выбирают» (М., Изд. «Российский писатель», - 2011. - 312с) тоже вошли стихи и проза.
В третьем сборнике «Начать всё с чистого листа» (М., Изд. «Российский писатель -  2012 - 120с)  - только стихи.
Подготовлен к печати в издательстве «Российский писатель» четвёртый сборник «Когда строку диктует чувство», куда вошли очерки о поэзии и поэтах -  Н.Гумилёве,  А. Твардовском,  А. Межирове и  нескольких  наиболее ярких современных поэтах. 

Григорий Блехман 

ПОСЛЕ ПРАЗДНИКА

рассказ

«…И стал он капелькой дождя…»
Давид Самойлов

Прозвище «Кривой» закрепилось за ним давно, но никто из непосвященных не понимал природы этого прозвища. И действительно - он был хорош собой: высок, строен, атлетически сложен - Аполлон, да и только. К тому же, красив. Поэтому, что угодно, только не «Кривой».
Посвященным было проще, так как многие помнили, что еще с детства он увлекся футболом и хоккеем и довольно скоро стал делать успехи и там, и там. А поскольку его детство приходилось на сороковые и начало пятидесятых, когда на футбольных полях и хоккейных площадках блистали те, у кого ноги имели явную «кавалерийскую» кривизну - за небольшим исключением, например, Всеволод Бобров, - большинство мальчишек старались во всем на них походить.
Кто в детстве недополучил витамина «Д», а таких было немало, потому что с рыбьим жиром в стране случались перебои, на своих спортивных кумиров в этом плане походили явно: их ноги приобретали нужную дугообразную форму еще до занятия любимыми видами спорта. Те же, для кого родители в военные и первые послевоенные годы как-то умудрялись добывать все необходимое, чтобы костные ткани не претерпевали каких-либо деформаций под тяжестью собственного веса, были вынуждены придумывать, как такое соответствие приобрести.
И они придумали: при ходьбе и при беге ставили носки несколько внутрь - проще говоря, «косолапили».
У подавляющего большинства таких «имитаторов» эти уловки были почти незаметны. Во всяком случае, особого внимания на них никто не обращал. Но когда «закосолапил» такой красавец, то его маленькая хитрость, сразу же, оказалась у всех на виду. И он тут же, видимо из-за явного контраста между тем, как выглядел и тем как хотел выглядеть, получил прозвище «Кривой».
Но по отношению к нему это произносилось как-то особенно. Здесь был оттенок мягкого юмора и теплоты, совершенно не соответствующей природе такого слова. Дело в том, что этого инициативного на всякие проделки, но очень доброго, в любой момент готового помочь мальчишку, любили все, кто его знал.

***
А спортивные успехи талантливого паренька будут настолько серьезными, что в какой-то момент на него обратит внимание сам Аркадий Иванович Чернышев - знаменитый хоккейный тренер московского «Динамо» и сборной СССР. Он станет приглашать юное дарование спортивной школы на тренировки с командой мастеров и довольно скоро по итогам своих впечатлений о юноше зачислит того в штат главной команды «Динамо». Случится это в 1961-м году и именно в день его рождения. А поскольку родился он 12-го апреля, (ровно 18-ю годами раньше, чем мир узнает имя Юрия Гагарина), то в этот день у него будет тройной праздник.
Следует сказать, что не менее знаменитый футбольный тренер Михаил Иосифович Якушин, тренировавший в ту пору команду мастеров того же клуба, тоже пригласит способного юношу на просмотр, но тот предпочтет хоккей, без которого, казалось, вообще не мыслил своего существования. Порой, создавалось впечатление, что он готов дневать и ночевать на льду, постоянно придумывая для себя все новые упражнения и радуясь как ребенок, когда, наконец, получится именно то, что он мысленно себе представлял в идеале. И хотя с какого-то момента станет превосходить сверстников на голову - в прямом и переносном смысле, - на лед все так же будет выходить первым, а уходить последним.
В команде мастеров юноша сразу попадет в основной состав, станет игроком третьей тройки, и по итогам сезона получит серебряную медаль вице-чемпиона СССР и вожделенное для каждого молодого - да и, пожалуй, всякого - спортсмена звание «Мастер спорта», что в его возрасте мало кому в хоккее удается и до сих пор.
Потом поедет в Чехословакию на турнир динамовских команд Москвы, Риги, Берлина, Минска и пражской «Дуклы», представлявшей тогда клуб внутренних войск этой страны.
По результатам тех соревнований он будет отмечен как лучший молодой игрок, возраст которого не достиг 21 года. То есть - самый перспективный хоккеист такого представительного турнира. Он получит специальный приз, денежное вознаграждение (по нынешним меркам, конечно, смешное, но для того времени неплохое - 200 долларов) и привезет подарки родителям, младшему брату и близким друзьям. А, кроме того, - импортные «тряпки»: кофточки, водолазки, тенниски, мохеровые шарфики, женское белье, джинсы. Все это - на продажу через комиссионный или «жучками» на рынке из-под полы, поскольку такой товар в ту пору был «нарасхват».
Потом - отпуск на море в Гаграх, где его уже узнают, поскольку болельщиков из Москвы в летние месяцы там много. Его и раньше узнавали, так как дарование на футбольном поле и хоккейной площадке проявилось еще с детства, а завсегдатаи трибун талантливых игроков отмечают сразу. И, чем выше ранг команды, тем сильнее популярность. А тут уже и по телевизору показывают, и в газетах интервью с фотографиями. В общем, не год, а сплошной праздник.
Старых - в том числе и одноклубников - и новых знакомых там столько, что он не успевает здороваться. И, конечно же, женщины. Успехом у противоположного пола он пользуется давно. Да и как иначе такому красавцу, к тому же балагуру, наделенному хорошим манерами и остроумием. И хотя дальше восьмого класса не пошел - решил, что потом наверстает в вечерней школе, а пока спорт на первом месте, и ничто не должно ему мешать, - природа настолько была к нему щедра во всех отношениях, что легко выдавал себя за студента. И никто из новых знакомых, естественно, девушек - зачем бы ему лукавить с ребятами - в этом не сомневался.
Романов много, поскольку курортный сезон текуч. Только все это так - «по касательной». Может, потому, что душа в ту пору была занята Ольгой. Но об этом речь - немного позже.

***
А праздник нашего героя продолжается. Он все больше забивает, его хвалят, появляются даже заметки о том, что пора попробовать в сборной. Да и он не сомневается, что это не за горами.
И как-то, вначале незаметно для всех, начинает чувствовать себя Мастером. В спорте - да и не только - такое состояние называется «схватить звездняк». То есть, с какого-то момента тебе кажется, что ты умеешь все, а дальше остается лишь пожинать плоды достигнутого.
И как ни бился с этим мудрый Аркадий Иванович - сколько ни внушал, что такие мысли обманчивы и опасны, приводя множество примеров, успеха не имел. Все меньше молодой человек трудился на тренировках, все чаще его видят в ресторанах и, как результат, все реже он появляется на льду в основном составе.
В итоге из команды его отчисляют, и он утрачивает динамовский «иммунитет», который давал право проходить воинскую службу на льду, занимаясь любимым делом, поскольку «Динамо» - это клуб внутренних войск.
Он уже готов отправиться служить, куда определят в военкомате, но неожиданно получает предложение от другого легендарного тренера по хоккею Анатолия Владимировича Тарасова, возглавлявшего ЦСКА и вместе с Чернышевым сборную СССР. Тарасов предлагает ему поиграть за резервную команду своего клуба - калининский (ныне Тверь) СКА и постараться проявить себя, с тем, чтобы попасть в главную армейскую команду.
Конечно, он был в курсе того, что случилось в «Динамо». Но, во-первых, еще раньше приметил талантливого «крайка» и, если бы не могущественный Чернышев, давно бы попробовал его у себя, а, во-вторых, уж очень хотелось показать именно своему коллеге по сборной, что может лучше, чем тот «работать с кадрами». В этом плане соперничество между ними было нешуточное, и о нем знали все, хотя в главной команде их тандем был дружным и даже неразрывным.
- Володя, я в тебя верю. С твоими данными нужно играть в сборной. Трудись, и, если «включишь голову», так и будет.
Слова Тарасова встряхнули, приунывшего было вундеркинда. Да и видимо «звездняк» стал проходить. Парень, все же, неглупый, и понимал, за счет чего достигают успехов в спорте. И в Калинине, где был приписан к одной из воинских частей, прошел курс молодого бойца, а потом стал жить в гостинице и играть в СКА. Довольно скоро себя проявил - забил больше всех шайб в классе «Б» (ныне первая лига). Его фамилия вновь появляется в газетах.
Но в состав ЦСКА пробиться не удается. Уж больно высока там конкуренция, поскольку в распоряжении Тарасова все лучшие хоккеисты страны, если они к этому времени не в «Динамо». Так что заканчивает службу наш герой там же, где и начал.
И тут ему поступает приглашение из третьей в ту пору по силе - после ЦСКА и «Динамо», ну, иной раз и «Спартака» - команды «Крылья Советов», где он сразу закрепился во второй тройке и, порой, выходит даже в первой. Его игра привлекает нестандартностью, которая к удовольствию трибун нередко ставит в тупик соперника и дарит праздник зрителям. Он, как и прежде в «Динамо», вновь на виду любителей большого хоккея, многие из которых идут посмотреть на его персональные действия на льду. Его включают в состав второй сборной страны, которая должна стать спарринг партнером главной команды перед поездкой той на чемпионат мира в Любляну (тогда Югославия).
Но сыграть ему не удастся. Вместо Малой спортивной арены в Лужниках, где должна состояться та серия тренировочных игр, он попадет в СИЗО - следственный изолятор. Дело в том, что накануне первой из встреч он подерется на остановке такси у Курского вокзала, где заступится за девушку. И об этом - чуть подробней.

***
По окончании тренировки сборной он едет в центр, выходит у библиотеки им. Ленина и идет по проспекту Маркса - ныне опять Моховая - в сторону гостиницы «Националь», где на 2-м этаже в кафе собиралась в ту пору элита московской фарцовки. Там ему должны отдать деньги за какой-то заграничный товар, который он и его приятели - хоккеисты и футболисты - продолжают привозить из-за рубежа на продажу, в частности, через своего друга. Недалеко от гостиницы видит цыганистого типа женщину без возраста и очаровательную девушку - почти девочку. Женщина отделяется от девушки, быстро подходит к нему и из-под полы длинного то ли пиджака, то ли пальто вынимает руку, в которой букет подснежников:
- Купи, красавец. Твоя девушка будет рада.
Он берет, но почему-то не может оторвать глаз от девочки, что, по-видимому, стережет корзинки с этими цветами. Не то, чтобы у него какие-то виды на нее. Нет. У него в разгаре очередной и очень красивый роман с бортпроводницей. Просто тронула его чем-то, как много позже скажет поэт: «То ли девочка, а то ли виденье». И он, показывая в сторону девочки, но имея в виду корзинки, спрашивает у старшей торговки:
- Это все твое?
Оказывается, у каждой из них по корзинке. Но девочка стесняется продавать. Поэтому продает ее соседка - они рядом живут. По той поре подобное занятие не только не престижно, но и опасно: можно легко попасть в милицию. Тогда такой «бизнес» именовался спекуляцией. Отсюда, и маскировка: букетик из-под полы, а девочка - поодаль и вроде не причем. Да и за один букетик так не накажут, как за корзину цветов.
- Может, еще купишь? Один - у меня, один - у нее. Порадуй девочку, а то она уже замерзла - тихонько предлагает старшая.
И тут, как у него нередко бывало, мысль приходит мгновенно. Он подходит к девочке - пока идет, обе «цветочницы» смотрят на него с испугом - и спрашивает, сколько букетиков в корзине и сколько стоит сама корзина. Растерянная девочка говорит, сколько букетиков, но, что корзину она не продает, а отдаст ему так, если надо. Он покупает все цветы и корзину - сам прикидывает ее стоимость - и дарит все это… девочке. Потом узнает, что зовут ее Вера. Она, почему-то, совсем легко одета и явно замерзла.
Он велит ошарашенной старшей продолжать трудиться в одиночестве и к концу «рабочего» дня достичь тех же успехов, что и ее юная соседка. А не менее ошарашенную Веру, сразу называет Верочкой, галантно берет под руку и предлагает разделить с ним обед в том здании, к которому она и близко не решалась подходить.
Девочка сначала думает, что это шутка, и он таким предложением просто решил еще раз ее удивить. Но, когда он открывает перед ней дверь и они входят внутрь «Националя», а с ее спутником вежливо здоровается швейцар, понимает, что и на сей раз, как с той корзиной цветов, все серьезно.
И, конечно, опять растерялась. Начинает отказываться: не голодна, мол, и одета неподобающе для такого «дома». Да, и мало ли какие мысли могли ее посетить в тот момент. Уж больно много всего необычного и неожиданного с ней случилось в какие-то несколько минут. Будто во сне. Ей ведь никто таких праздников еще не дарил. А, может, и не только «еще». Может, это сон. Такое, наверное, в романах бывает - писатели сочиняют. Или из другого века.
Но нет. Швейцар настолько любезен с этим «Володей», что по его просьбе берет корзинку и обещает поместить цветы в тазик с водой, чтобы не завяли. Они поднимаются на второй этаж. Ей и страшновато, и любопытно, и как-то легко с новым знакомым. А еще - какая-то вдруг уверенность, что не только не обидит, но и защитит. Будто старший брат, которого у нее не было - есть только младший, совсем маленький.
Как здесь тепло и уютно. И этого Володю, оказывается, многие знают. Непонятно только, почему «кривой». Вот уж чего нет, того нет. Как ни силится, никаких ассоциаций с этим словом, в новом знакомом не находит.
- Что выбрать?
- Чаю.
- А посущественней?
- Нет… Совсем неголодна.
Но он понимает как «неголодна».
А готовят здесь вкусно. Только отвыкла, столько есть.
- Отец?... Инвалид. Отрубило кисть на лесоповале… Нет, не сидел. Ездил каждое лето на заработки лес валить и сплавлять по северным рекам. И вот пять лет назад - несчастный случай вместо последнего заработка.
Живут в поселке городского типа. «Железнодорожный» называется. Это рядом с Москвой по Курской дороге.
Мама устроилась в садик, где и братик. А сама Вера в прошлом году окончила 10 классов. Хотела после восьмилетки пойти работать, но родители не позволили. Хотят, чтобы училась. Отец в артель инвалидов устроился. Подметки наловчился менять.
О торговле цветами дома не знают. Это Зоя - соседка, та, что осталась на улице, посоветовала. И за компанию, и все же деньги. Хоть и небольшие, но личные. Хочется иногда в театр сходить. Вот на них и ходит. Остальные отдает маме.
Остальные - это зарплата на работе. А работает в химчистке - сегодня выходной. И учится заочно в Институте текстильной и легкой промышленности. Здесь - в Москве.
Любит шить - это от бабушки, а еще хочет научиться разрисовывать ткани, потому, что любит рисовать. Особенно - придумывать узоры.
Но самыми красивыми узорами считает те, что «придумывает» мороз на оконных стеклах или ветер на воде. Да и вообще, лучше, чем «придумает» природа, разве возможно…
Он слушал ее, и ему казалось странным, что каких-то полчаса назад он и понятия не имел о существовании этой девочки, которая живет такой жизнью, какой, не исключено, жил бы и он, не будь у него спорта. И которая так красиво рассказывает об этих узорах на морозном стекле, на воде. И много еще рассказывает разного, мимо чего он проходит, может быть, за отсутствием наблюдательности.
Но особенно его поразила фраза девочки о том, что жизнь идет по синусоиде. Он, конечно, иногда попадал на урок математики и что-то слышал про колебания, про амплитуды - оказывается, не все забыл. Но так наглядно представить себе то, что его новая знакомая нарисовала на салфетке, да еще и связать это с жизнью «в полоску» - а ведь она права - в голову бы не пришло.
- Парень?...Есть. Колька. Одноклассник. Тоже на заочном, но в строительном.
- Почему в театр не водит?... Не любит он театр. Кино любит… Ему скоро в армию.
- Будет ли ждать?... Будет (хотя и не очень уверенно)… Он хороший (а это уже уверенно).
Потом спохватывается:
- Я тут совсем заговорилась. Зойка, наверное, уже замерзла…
- Кольке?... Нет, не расскажет. Она меня любит. Да и зачем? Он может обидеться… Нет, не подумает, но все равно, он же Вас не знает... Не знает, какой Вы... Да и я сейчас время от времени пытаюсь еще понять: не снится ли…

***
Похоже, Зойка все продала. В окно, что выходит как раз на то место, где стояли наши «цветочницы» перед тем как появился этот «волшебник», ее не видно. Может где-то ждет рядышком.
- … Нет, одна не уедет. Отвечает все-таки.
- Перед кем?... Наверное, перед собой. Она же старшая.
Он подходит к официанту, что-то тихонько ему говорит. Через несколько минут тот приносит два свертка. Один для Зойки - за верность. Второй для братика - там сладкое. Пусть с Зойкой скажут дома, что купили сами.
Никаких «неудобно». У него сегодня праздник - просто праздник души. И ничего он такого не сделал. Не за что его благодарить. Она же должна видеть, что ему это ничего не стоит.
А за «синусоиду» спасибо. Будет помнить. Надо же. Такая «маленькая», а такая мудрая. Даже ему, «пожившему», что-то подсказала.
- Если какие трудности, обращайся. Вот телефон (записывает на салфетке).
Они спускаются вниз. «Михалыч», что встречал их при входе, выносит корзинку, где стебельки цветов покоятся во влажной тряпочке. Она просит его взять и подарить своей «жар-птице - так в разговоре с ней он назвал свою бортпроводницу. Зачем же ей везти домой. А продавать это она ни за что не будет и Зойке не позволит. Она очень (!) его просит. Ей будет приятно думать, что хоть что-то хорошее для него сделала:
- Вы какой-то светлый человек. Я таких еще не встречала…
Зойка действительно рядышком, у входа и действительно замерзла. Но пакет, что получает из рук подруги, ее преображает. Там внутри пирожки с капустой и с яблоками. Как тут не «оттаешь».
-… Нет. В такси они до Железнодорожного не поедут. Зачем ему тратить такие деньги. Да и не поймут их там. И до Курского доберутся метро. Ну, если он не шутит, и ему действительно туда нужно. Но, пожалуйста, только до Курского.
Они подъезжают к вокзалу. Пассажирки выходят. Он остается. Ему - «чуть дальше».
- Звони, красавица, если какие вопросы. Будь счастлива со своим Колькой.
- И Вы тоже со своей «жар-птицей».
Немного впереди большая очередь на такси. Два приятеля, что были первыми, уже подошли.
В Сокольники?...Нет, ему в другую сторону. Может и подсадил бы - предложили компенсировать, но не понравилась эта двоица: с пожилым водителем сразу на «ты». Даже замечание сделал. Посмотрели недобро, но отошли.
А в конце очереди девушка. Похоже, беременная.
- Шеф, одну минуточку.
Подходит к ней.
- Вам в какие края?
И хотя ВДНХ - совсем не там, куда ему нужно - в гостиницу «Юность», что возле Новодевичьего, - да и не беременная вовсе (так - полноватая), но замерзнет ведь пока дождется. К вечеру похолодало заметно. У Зойки, пока ждала, зуб на зуб перестал попадать. Спасибо, пирожки «подлечили».
- Садитесь, подвезем.
- Ой, спасибо Вам огромное.
- Ну вот, б… можно. С ними по пути. - Это те два молодца, которым он только что отказал. Девушка как-то съежилась и попыталась их пристыдить. Но какой там.
Может, можно было не обратить внимания на их слова. Но уж очень эти двое ему не понравилась. Да и девушку, выходит, обидели из-за него…

***
В комнате милиции душно. Девушка написала, как все было и, оставив свой адрес и номер телефона, ушла. Приехал начальник команды Паша Жибуртович.
Но, несмотря на то, что - «известный хоккеист, возможный кандидат в главную команду, престиж страны» и много еще чего так хорошо и складно Паша говорит, отпустить пока не могут. Оказывается, тот, что «прилег» сейчас на лавочку с возможным сотрясением мозга - участник Отечественной войны.
- Позже адвокат нашего героя расскажет ему, что «участник тот пороху не нюхал» и попал туда уже в Венгрии в 44-м в качестве 20-летнего интенданта, где и остался до известных там событий 56-го.
Но все равно - «участник». И, несмотря на очевидную неправоту этих «пострадавших», хотя по мнению судьи, подсудимый тоже «погорячился»: можно было на словах «объяснить», - причастность того человека хоть каким-то боком к великим событиям страны сыграла в пользу обвинения.
Да еще эта статья в «Комсомолке» под названием: «Зарвавшаяся «звезда», где припомнили ему один из эпизодов в ресторане гостиницы «Советская». И хотя там он вступился за официантку, но, если бы в результате нос был сломан у «простого смертного», а не у крупного чиновника из Министерства торговли, шума бы не было. А так - милиция, объяснения…
Тот эпизод динамовскому руководству - он был еще в «Динамо», - удалось «спустить на тормозах». А вот теперь откуда-то всплыл, но без подробностей, которые были бы в его пользу…
И в результате, нашего героя публично представят стране как неуправляемого дебошира.
Однако, по мнению того же адвоката, которое он выразит потом приватно, «всего год и не строгого, а обычного режима» при таких обстоятельствах, приговор «мягкий».

***
И вместо сборной - во Владимирскую область. Шить мячи, боксерские мешки, «груши» и матрасы для спортивных залов… В общем, как шутили в лагере - колония при Спорткомитете СССР.
Через какое-то время, вдруг, появляется… на пляже в Серебряном бору. Оказывается, начальник той колонии - естественно, поклонник «Динамо» помнит его выступления за эту команду. А, кроме того, мастеров спорта там еще не бывало, поэтому его появление - своеобразное «повышение уровня контингента».
Да и разве может «такой человек» просто шить мячи и все остальное, как «постой смертный». Ему лучше возглавить спортивную жизнь лагеря: когда еще «такие люди» здесь появятся.
-… Нет сеток для волейбола и пинг-понга, нет столов?... Вот поезжай в Москву и купи… Да куда ты сбежишь? Во-первых, не дурак, жизнь себе портить. Во-вторых, тебя же все знают. Ну и куда ты скроешься? И что будешь делать? Так что, риску здесь - ноль. Вот тебе сопровождающий с бумагами. Можешь даже ночевать дома, если для сопровождающего место найдешь.
Конечно, найдет. Дома рады такому отношению к сыну, и сопровождающего - молоденького прапорщика, родом из Ставрополя - тоже приняли как сына… «Жар-птицу» не застал. Улетела - именно на эти три дня, в одну из жарких стран.
- Звонил ли кто?
- Был звонок. Примерно неделю назад. Назвалась Верой. Взяла адрес.
- Потом в лагерь придет письмо со словами про «синусоиду» и о том, что у него обязательно будет пик, и она желает, чтобы этот пик перешел в плато - геометрический рисунок прилагается. А еще желает ему оставаться каким он есть… И что Колька стал работать на оборонном предприятии, в связи с чем получил «бронь» от армии. А она успешно «сдала» сессию. От Зойки ему тоже привет. Они как раз вместе были в Москве - «по тем же делам, что и тогда». А закончив «те дела» она и позвонила ему. Просто так, чтобы узнать, как ЕГО дела. И узнала «вот такое».
Но все будет хорошо - она в это верит, и в него верит, потому что он «светлый человек», и она часто о нем вспоминает, а теперь вообще каждый день. Даже потихоньку молится (Зойка научила)…
И еще в этом листочке будет засушенный подснежник. Сокамерники подумают, что от «жар-птицы» - он о ней рассказывал, но «жар-птица» больше в его жизни не появится.
- Позже он узнает, что тогда она никуда не улетала, а просто сделала выбор, поскольку связь с «уголовником» для бортпроводницы международных линий был чревата. А второй пилот, хоть и не так перспективен, как еще недавно она считала кандидата в сборную страны, но теперь уже - именно та «синица в руке», которую упускать не следует, потому что ходят слухи: скоро будет первым …
Зато Верочка пришлет ему теплые носки и варежки и сообщит, что ждет от Кольки ребенка. И если будет мальчик, назовет его Володей. Колька сказал - ей решать, как детей называть…

***
Когда он вернется, мать будет совсем плоха. Ему не сообщали, что она «прибаливает». Не хотели огорчать:
- Парню и так не сладко. А тут - лишние переживания
Родители есть родители. Да и к тому же знают, как он любит мать и всегда был к ней внимателен; да и к отцу тоже.
Долго мать не протянет, и в семье останутся одни мужчины. Брат Борька тоже попадет за решетку. Но тот за спекуляцию и тунеядство. Работать он не любил, поэтому долго нигде не задерживался. А в момент, когда его взяли, продающим у метро «Беговая» джинсы, вообще нигде не работал. Вот и получил по двум статьям сразу.
Отец тоже вскоре начнет «сдавать». Видимо горести в семье станут сказываться. И через два года после смерти матери уйдет ей вслед.
А нашего героя неожиданно для него позовут в довольно приличную команду «Кристалл» из подмосковного города Электросталь. Неожиданно, потому что «Кристалл» в ту пору имел в своем составе даже кандидатов в сборную страны. А один из них - Юрий Парамошкин, стал ее основным игроком, чемпионом мира, после чего перешел в «Динамо». Он-то, давно зная Володьку, и порекомендует его в свою бывшую команду.
К нему прислушаются и не пожалеют. Не сразу, но довольно скоро «Кривой» наберет форму и заиграет так, что станет лидером команды.
Но в какой-то момент его начнут преследовать травмы, и он перестанет попадать в состав. А потом и узнает, что команде не нужен, поскольку часто болеет.
В ту пору контракты у нас еще не заключали, и все вопросы были на усмотрении тренера. И что делать? Он ведь кроме как возить шайбу по льду и катать мячик по траве, время от времени забивая в ворота и то, и другое, ничему больше и не учился. И в одночасье вышло так, что ни родителей, ни брата, ни «жар-птицы» - видимо запала в душу, ни любимого дела. Да и поговорить, как оказалось, не с кем.

***
Так с ним еще не бывало. Ведь с самого детства и до момента отчисления из «Кристалла» он привык к тому, что кому-то постоянно необходим. Что кто-то в нем постоянно нуждается. И ему казалось, что жизнь по своей сути должна быть празднична даже в будни. А он обожал что-то придумывать, чтобы нести в этот мир праздник. Поэтому, где бы ни появлялся, там обычно становилось хоть немножко светлее и радостнее.
Он имел способность увидеть красивое или что-то изменить до такой степени, чтобы у тех, кто был вокруг, «пела душа». Даже в тюрьме, где не всегда жилось так, как рассказывал дома в тот свой приезд, он, по словам тех, кто был с ним там, заметно преобразил быт в лучшую сторону. Его почти сразу стали именовать министром по спорту, а спортивные состязания, в которые он втянул еще и всех сотрудников колонии, приобрели едва ли не ежедневный характер, за что и персонал, и заключенные были ему очень благодарны…
Поэтому, почти замолчавший вдруг телефон и куда-то внезапно заспешившие по своим делам те, кто еще вчера называли его другом и искали с ним встреч, так его озадачили. Он даже растерялся. Уж больно непривычным оказалось для него такое положение.

***
Конечно, он не был наивен, и что так случается, знал. Спорт - занятие специфическое. Здесь с одной стороны почти все как на ладони. В отличие от науки, искусства, да и других видов человеческой деятельности в спорте стать фигурой «дутой» невозможно, поскольку такова его природа. Тут все на виду, поэтому «кто есть кто» видит каждый, и попасть по блату в команду невозможно, потому что никакой тренер сам себе не враг. Если ты сильнее, значит и занимаешь положенное тебе место по рангу. А что такое «сильнее» здесь однозначно - есть лишь объективные показатели, а не мнения, впечатления или еще что-то неконкретное.
Но такая «прозрачность» отношений имеет и другую сторону. Как только ты уже «не тянешь», то, сколько бы до этого ни сделал, становишься не нужен. Иной раз, правда, повезет - возьмут одним из тренеров. Но таких вакансий мало, да и не у каждого получается, особенно сразу.
Поэтому чаще всего тебя «отожмут» как спортсмена и легко могут забыть даже те, кто еще вчера пользовался плодами твоих достижений и превозносил тебя на «каждом углу». А побывав на вершине славы и востребованности, ты к этому обычно не готов.
Вот и привыкают к такому положению, а точнее, с этим свыкаются, единицы. Также как и единицы заранее готовят себя к другой жизни - вне спорта.
Сейчас, правда, у нас, как и на Западе, тоже существуют контракты, и хотя бы материально человек может себя подстраховать на случай болезни или расставания со спортом. А в ту пору, о которой идет речь, об этом здесь и не мечтали.
Тогда отечественных спортсменов даже с мировыми достижениями официально представляли стране и миру любителями. Будто занимаются они этим делом в свободное от работы время. Вроде как «…землю попашет, попишет стихи». И, будто, от двух-трёх тренировок ежедневно нет у них сверхнагрузки, которая потом приводит к инвалидности.
Поэтому и не были застрахованы эти «любители» на «черный день». И когда этот «черный день» наступал, то таких «любителей» - кумиров многих поколений, - пока еще им позволяло здоровье, нередко можно было встретить в роли грузчиков, разнорабочих, землекопов на кладбищах…
Среди последних, в частности, и легендарные хоккеисты Александр Альметов и Генрих Сидоренков - он, правда, чуть позже освоит профессию гравера и будет делать надписи на плитах; да и многие ещё - не менее и менее именитые, перечислять которых места здесь не хватит…
Вот и с нашим героем случилась та же история. Когда был «в порядке», столько же «друзей» вокруг было. А чуть «заштормило», и всем некогда, все заняты…
Но нет - не все. Давний приятель Толик Городов по прозвищу «Шницель» рад случайной встрече. Толик тоже хоккеист и тоже уже бывший. И с судьбой примерно Володькиной, только «за колючкой» не был. Но жизнелюб и философ дай Бог каждому: одно из его крылатых выражений: «Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким умрет» давно ходит среди «коллег». Да и место, где работает, располагает к подобным философским размышлениям.
А работает он на Ваганьковском кладбище. И не простым рабочим, а бригадиром. В его ведении два помощника, а также инвентарь: ведра, лопаты, телогрейки, сапоги… А какая подсобка - даже подвальчик есть!
И ему как раз нужен в штат человек. А со стороны брать не хочет. Рискованно. Может подвести: на работу появиться «не в форме». И паши потом за него. А Вовка - свой, «проверенный»: раз столько лет играл «в мастерах», то понимает, когда можно «гулять смело». Да и помощник Шницеля - тоже бывший «ледовый боец». И с ним наш герой знаком давно…
Так почему бы и нет. Вряд ли что-то лучшее предложат. Да и не так уж там плохо. Тем более все свои… Поэтому - «по рукам».

***
И поначалу все оказалось очень даже неплохо. А главное - душа успокоилась. Пустота, что после отлучения от хоккея в ней образовалась, как-то незаметно и довольно скоро заполнилась. Точнее - наполнилась другим смыслом. Освоился он на новом месте быстро. Да и как не освоиться в такой компании.
А еще, ему нравился подход Шницеля к дополнительному заработку. Никогда тот не пользовался человеческим горем и копейки лишней не взял с тех, кто в такой день готов отдать последнее, чтобы было все как можно лучше. А порой, когда видел, что это действительно последнее, делал бесплатно. Несмотря на желание «провожающего» положить ему в карман лишнюю «бумажку».
Зарабатывала бригада на тех, у кого эти «бумажки» действительно были, мягко говоря, не последние. И поскольку таких на престижном Ваганьковском кладбище было немало, заработок оказывался очень даже неплохим. Во всяком случае, материально каждый из них был обеспечен не хуже, чем в те времена, когда «кормил» спорт.
Может быть, поэтому в первое время работы на кладбище как-то «встряхнулся». Почувствовал душевное равновесие. А вслед за этим и неожиданно пришли новые для него мысли, о чем до этого не задумывался: о вечности, о суетности, о том, что все проходит... Узнал о судьбах многих из тех, кто там покоился - знаменитых и не очень. Здесь было о ком и о чем узнать. На какое-то время увлекся историей этого кладбища и его мемориальных скульптур.
- Так случится, что много позже его товарищ Никита Иванов, который станет известным поэтом и искусствоведом, напишет замечательную, очень емкую монографию «Скульптура Ваганьковского некрополя», но наш герой ее уже не прочтет.

***
Однако, душевное равновесие будет недолгим - всего несколько месяцев. А потом случится непонятное. Не зря говорят, что «не хлебом единым…». А, может быть, здесь даже точнее - о первой любви, которая «не ржавеет». Снится Володьке постоянно лед: выходы один на один, паузы, броски под перекладину, реакция трибун…
А еще - девушка Ольга, увидев которую однажды на теннисном корте, он попал на 2-й Беговой проезд, где она жила. Там и познакомился с ее одноклассниками и другими местными ребятами.
С той поры, в надежде лишний раз ее увидеть, он всякую свободную минуту приезжал со своего Ленинградского проспекта на Беговую. Они, нередко, разговаривали о пустяках. Он был остроумен и, как мы уже знаем, умел увлечь. Но, кроме того, умел и почувствовать отношение девушки.
Почувствовал и тут. И впервые при таком знакомстве, что не герой романа. Что воспринимает она его как брата. Это было и приятно - постоянно хотелось сделать для нее что-то хорошее, от кого-то защитить, - и огорчительно, поскольку понимал, что на луну и звезды ей захочется смотреть с кем-то другим. И хотя желающих стать для нее единственным уже в ту пору было немало, от ребят знал, что такого пока нет. Конечно, это радовало, но и огорчало - не знал, как быть.
Такое происходило с ним впервые. И он не мог понять, почему. Ведь не сошелся же свет клином на одной, хоть и очень красивой девушке. Но, оказалось, что даже многочисленные романы не сумели заставить ее забыть. Так и осталась единственной.
А может, оттого и осталась, что была недостижима…
Конечно, после стольких лет в спорте и жизни нарасхват, сны, где он видит себя на самых престижных стадионах, дающим интервью под ослепительными вспышками репортеров, это нормально. И то, что, оказалось, очажок тоски по той жизни все же не уходил и, в конечном итоге, разгорелся - тоже понятно. Такое можно вытеснить только чем-то не менее для тебя значимым и ярким.
Но оно - это значимое и яркое для него, - видимо, не пришло. А то, что пришло, оказалось недостаточным, чтобы им жить.
И, наверное, поэтому с какого-то момента стало приходить другое: на фоне так нежданно появившейся тоски, которая все усиливалась, начали возникать головные боли. Сначала недолгие, и проходили они «от глоточка». Потом повторяющиеся, требующие на «лечение» уже несколько таких глоточков. И поскольку «болезнь прогрессировала», увеличивалась и доза «лекарственного препарата», хотя разовые приемы оставались такими же - «по чуть-чуть», как и в начале.
И сновидения немного изменились. Теперь после выхода один на один шайба часто соскальзывает с крюка, и бросок получается лишь имитацией, после чего трибуны недоуменно гудят, а он не может понять, где шайба, и почему такими неловкими стали его движения, которыми, казалось, должен владеть в совершенстве… И почему вообще стоит в коньках, с клюшкой там, где вместо хоккейных ворот - ограда с чьим-то памятником, где нет никакого льда, а вокруг травка и цветы. А когда открывает глаза - какие-то люди в белом. Кто-то называет цифры: двести десять на сто десять и еще говорит про укол и капельницу.
Потом эти люди начинают куда-то отдаляться, причем, чуть не под потолок, и, наконец, остаются лишь голоса…

***
В реанимации он побывает дважды. И дважды по совету врачей попытается снимать головную боль лишь таблетками. Но оба раза недолго, а потом опять будет переходить на «народное средство». Даже, несмотря на вшитую после второго «визита» в реанимацию «торпеду», ни эта «капсула», ни последующее кодирование долгих результатов не давали.
Работать становилось все труднее, потому что сильно увеличился требуемый размер одежды, появилась одышка, стали болеть ноги и руки, да и сердечко «прихватывало».
И только, когда следовал глоточек, все проходило. И казалось, что все наладится, и впереди еще будут праздники. Обязательно будут. Ведь ему же еще жить и жить. А все эти болезни - временны, и они отступят. Стоит только что-то сделать. С чего-то начать.
Только вот - с чего? Подсказал бы кто. Так хочется, чтобы как раньше: всем нужен, и все лучшее - впереди. Ну, если и не все, то многое…

***
Его похоронят на том же Ваганьковском. Сделают это те, кто с ним работал, потому что родных уже не осталось. Последним был брат Борька, но он годом раньше погиб в колонии где-то под Норильском.
И, хотя никто из родственников на Ваганьковском у него не лежал, а попасть туда было непросто - только за большие деньги или по звонку «сверху», - Шницель сможет «достать» место у забора. Говорят, там кто-то уже был, но поскольку тот холмик давно (чуть не три десятилетия) не навещали, начальство, которое тоже симпатизировало «Философу», разрешит его туда положить.
А «Философ» - будет его последним прозвищем, которое ему дали «коллеги» по бригаде после того как услышали от него фразу о том, что жизнь идет по синусоиде.
Эта мысль, поясненная им в бытовке с карандашом в руке, произведет на присутствующих такое впечатление, что тут же затмит все изречения Шницеля, и высокое звание любителя помудрствовать тот сам отдаст Володьке.
Потом по той же «проклятой» причине уйдет из жизни Шницель, сменится состав бригады, и на тот холмик уже некому будет приходить. Возможно, через какое-то время туда «подселят» и еще кого-то. Нынче это особенно практикуется на престижных кладбищах при таких же обстоятельствах и за все те же «определенные услуги».
Скорее всего, так и случится. Поскольку, когда кто-то из знакомых, случайно узнав, что «Кривой» покоится на Ваганьковском, захочет найти то место, сделать этого не сумеет - никто не сможет показать, где.
И дощечки с цифрами, которую поставит на холмик Шницель, не найдут.
Да и, похоже, с уходом Шницеля, последнюю цифру тоже никто не узнает.
Хотя не менее, а много более значимым, чем две эти граничные цифры, является прочерк между ними, который и вмещает наше «я».
И потому нередко вспоминает Ольга такой эпизод. В один из вечеров, когда она возвращалась из института и шла к своему дому по 2-му Беговому проезду, с обеих сторон вдоль всего этого проезда на нее с сильно увеличенной фотографии смотрели ее глаза. Где он достал эту фотографию, когда и как сумел увеличить, размножить и развесить на заборы и деревья, осталось тайной.
Но тогда он подарил ей праздник. Один из тех, что очень любил дарить окружающим, так и не нашедший себя вне хоккейной площадки Володя Дианов, по первому прозвищу «Кривой» и последнему - «Философ».

“Наша улица” №167 (10) октябрь 2013

Маргарита Прошина "Фортунэта"

Маргарита Васильевна Прошина родилась 20 ноября 1950 года в Таллинне. Окончила институт культуры. Заслуженный работник культуры РФ. Участник 5-го выпуска альманаха Нины Красновой "Эолова арфа". Автор книг прозы "Задумчивая грусть" и "Мечта" (издательство "Книжный сад", 2013). В "Нашей улице" публикуется с №149 (4) апрель 2012.

Маргарита Прошина

ФОРТУНЭТА

рассказ

Херсон звучал печально в душе Фортунэты.
В галантерейном магазине в самом центре города на углу проспекта Ушакова и улицы Кирова, что напротив херсонского центрального входа в парк культуры и отдыха им. Горького (не могли придумать для Херсона иноё, нежели в Москве, название), справа в отделе пуговиц, ибо слева от входа продавались ткани, за прилавком стояла Фортунэта Владимировна Кюгельген.
А когда-то…
С трудом приоткрыв тяжёлую дверь, Фортунэта  вбегает без стука в кабинет с рыжим котенком. Котенок недовольно и на очень высокой ноте, как ребёнок, пищит и старается, во что бы то ни стало вырваться. Фортунэта ещё крепче прижимает котёнка и с  порога возбуждённо говорит:
- ПапА, папА! Посмотри скорей, какой чудесный котеночек! - и тут же, сбивчиво и громко с мольбой в голосе продолжает: - ПапА, будь добр, разреши оставить его, он такой малюсенький, беззащитненький (в это время «беззащитненький» остренькими зубками кусает её за палец, но Фортунэта даже этого не чувствует), я буду сама ухаживать за ним! Скажи мадам!
Фортунэта выжидательно вглядывается в полумрак кабинета. Но в сумраке  видит только клубы дыма, который  потом был связан с памятью об отце. Отец был очень постоянен в своих привычках и набивал трубку английским табаком «Вирджиния».
Пытаясь уловить реакцию отца, который сидел в кресле  за письменным столом, на зелёном сукне которого поблескивал в свете бронзовой настольной лампы малахитовый письменный прибор и подставка  с курительными трубками, она торопливо гладила котёнка.
Это было одно из самых трогательных воспоминаний Фортунэты - день, когда она вбежала к отцу с котёнком. Кабинет запомнился ей как внушительная комната с высокими окнами, тяжёлые шторы на которых редко раздвигали, поэтому там всегда был полумрак, придававший некую таинственность. Высокие книжные шкафы с резными дверцами, заполненные солидными фолиантами с позолоченным тиснением на корешках, бюро с многочисленными ящичками, отец с трубкой в руке. Стоило Фортунэте подумать об отце, как перед ней отчетливо возникала эта сцена. И аромат любимого табака в течение всей жизни приятно щекотал ноздри.
Отец молча дописал что-то, держа вишнёвую трубку, поднял голову и негромко сказал:
- Котенок - это хорошо, но тебе ведь давно известно, деточка, что без стука врываться в кабинет, когда я работаю, нельзя. Говорить следует спокойно, ни при каких обстоятельствах не повышая голоса.
Отец прибавил света в лампе, и вытянутая тень от Фортунэты упала через открытую дверь в коридор. 
- Да, папА, я знаю, но котёнок замёрз, промок, его нужно накормить. Он такой беззащитный и совсем ещё маленький, - виноватым голосом почти прошептала Фортунэта.
- Подойди ко мне и прикрой, пожалуйста, дверь за собой, - ласково сказал отец.
Фортунэта подошла к креслу, в котором сидел отец. Трогательная  парочка - дочери, с выбившимися из-под шляпки рыжими мокрыми от дождя волосами, и взъерошенного котёнка с расширенными от ужаса зрачками, вызвала невольную улыбку отца. Он ласково погладил дочь и произнёс:
- Хорошо, ты можешь оставить котёнка, только попроси горничную искупать его, и обсуди с мамА, как его устроить. Только заботиться о нём будешь сама. А теперь ступай, разденься, приведи в порядок себя и своего друга.
Отец глубоко затянулся трубкой, красный огонёк от неё отразился на потолке, выпустил клуб дыма и склонился к бумагам…
Кто не знает Васильевский остров? Не буду упоминать поэта, который собирался туда прийти умирать. Моя героиня, Фортунэта, уже четырнадцатилетняя, сошла на пристань в Санкт-Петербурге с теплохода, доставившего её вместе с родителями из Лондона, и поселилась именно на этом достославном острове. То было в 1913 году.
Отец называл её - «солнечная девочка». Фортунэта единственная в семье была огненно рыжеволоса. Почему единственная? Да потому что её брат и сестра выглядели настоящими испанцами, черноволосыми, бронзовыми. А кожа у Фортунэты светилась белизной, но была вся усыпана весёлыми конопушками, которые придавали ей какое-то необычное очарование.
Фортунэта родилась в Лондоне 9 мая 1899 года. Отец её, Владимир Иванович, состоял на дипломатической службе в посольстве Российской империи.
Всесторонне образованный молодой человек только начинал карьеру дипломата. Не прошло и года его службы там, как он страстно влюбился в дочь секретаря Испанского посольства Рамону.
Юной красавице едва исполнилось шестнадцать, а ему было двадцать пять лет.
Красота её была столь совершенна, что молодой дипломат был покорён окончательно.
В течение трёх лет развивался их роман.
Они встречались сначала только на приёмах, затем он пригласил её в театр… Они никак не могли наговориться, насмотреться друг на друга. Рамона вся была пронизана музыкой - в её голосе, походке, движениях, взгляде чарующих бархатных глаз звучала музыка.
Владимир потерял голову.
Образ пленительной Рамоны преследовал Владимира. Постепенно испанский отец Рамоны поддался мольбам дочери принять предложение руки и сердца русского дипломата.
Через три года в 1892 году они обвенчались в церкви Успения Пресвятой Богородицы  в Лондоне. В семье говорили на испанском, русском и английском языках, и дети считали это естественным. Отец вернулся на службу в Министерство иностранных дел, в ожидании нового назначения.
В первое же петербургское Рождество папА установил в зале настоящую лесную ель, и в Новый год Фортунэта устроила карнавал, пригласив своих гимназисточек. Глаза её светились. Она знала что-то такое, чего подружки не знали.
Да, вздыхала Фортунэта поздним вечером при свете ночника с книжкой Роберта Браунинга, как прекрасно он передаёт свет луны в морском просторе, как будто я плыву с любимым. Как же утончённо Браунинг говорит о предчувствии любви:

The grey sea and the long black land;
And the yellow half-moon large and low;
And the startled little waves that leap
In fiery ringlets from their sleep,
As I gain the cove with pushing prow,
And quench its speed i' the slushy sand…

Чтение для Фортунэты - это ритуал, путешествие во времени и пространстве, с языка на язык. Она сама тут же схватила лист бумаги и записала другим размером свою версию перевода этой строфы любимого поэта:

Серое море и влагу земли
Месяц представил полоской вдали.
Волны морские,  играя, текли,
Будто бы локоны сна на мели.
Так приближаются все корабли
В бухту любви, о чём знать не могли…

В жаркой комнате от натопленных печей и камина, гимназистки поняли причину тайны Фортунэты и с восторгом поднимали бокалы шампанского за здоровье гимназиста Ныркова, которому исполнилось 16 лет.
Фортунэта побоялась идти к нему одна, поэтому пригласила подружек из своей Константиновской гимназии.
Нырков жил неподалеку от Фортунэты на Васильевском острове, и несколько раз, прежде чем познакомиться, тихо ходил за ней по пятам. Фортунэта в испуге оглядывалась.
Что ему нужно?!
И однажды поскользнулась, упала, пока оглядывалась, портфель отлетел в одну сторону, меховая шапочка в другую. Шел легкий снежок. Нырков бросился поднимать Фортунэту. Она увидела его синие большие глаза и сразу влюбилась.
На другой день Нырков сбежал с уроков из своей гимназии, чтобы встретить Фортунэту в Певческом переулке. Только увидел её, вспыхнул, зажмурился и поцеловал в румяную щечку.
Веселье разгорелось ярче, когда пришли друзья Ныркова, гимназисты. Начались танцы, и конечно в полумраке поцелуи. Нырков увлек Фортунэту в другую комнату, и она даже не заметила, как Нырков стал целовать её обнажённые груди, крепкие, как два лимона…
Вскоре началась война.
В конце 1916 года отец Фортунэты был назначен консулом в Шанхай. После встречи Нового, 1917-го, года семья Фортунэты выехала к месту службы отца.
Нырков провожал её…
Он стоял вдалеке у фонаря на перроне, чтобы родители Фортунэты не заметили его, и посылал воздушные поцелуи. Она украдкой оглядывалась и тонкими пальчиками смахивала слёзы, словно снежинки.
По прибытии во Владивосток они узнали о том, что в Петрограде произошла революция.
Отец Фортунэты принял решение покинуть Россию, и они отправились в Шанхай, но уже как эмигранты. Владимир Иванович никак не мог смириться с мыслью крушения привычной жизни.
Потрясения и повороты судьбы пугают и завораживают человека, часто он не понимает, что нужно делать в подобных ситуациях. Предвидеть их невозможно. Нужно, наверное, учиться держать её удары, постараться жить в гармонии с собой, а это требует определённых усилий.
В Шанхае Фортунэта прожила без малого сорок лет,  похоронила там родителей и мужа.
В 1918 году отец выдал Фортунэту замуж за своего друга швейцарца Кюгельгена. Сама эта необычная фамилия как бы говорила о том, что этот господин очень оригинален. Да, при феноменальной худобе он превосходил все самые смелые представления о человеческом росте, ибо Фортунэта была ему по пояс. К тому же из-за близорукости он ходил, сильно наклонившись вперёд и выставив руки, как будто боялся упасть, и напоминал то ли жирафа, то ли покосившийся фонарный столб. Сколько помнила его Фортунэта, он был абсолютно лысым, она  даже не могла сказать, какого цвета у него были волосы. Кюгельген и Владимир Иванович  частенько с азартом склонялись над столом, и по очереди восклицали:
- Ага, сейчас я своим слоником пробью вашего коника!
- Ну, что вы, братец, я вот эту пешечку выдвину, - отвечал Владимир Иванович.
И выдвигал, поскольку эту пешечку подкрепляла оставшаяся сзади другая пешка.
В общем, всё свободное время друзья проводили за игрой.
Кюгельген был старше Фортунэты на двадцать лет. Она уважала его и ценила заботу. Это был как бы союз друзей, попавших в беду. Они часто посещали театры, рестораны, путешествовали. И через некоторое время она встретила настоящую любовь - Разумовского, бывшего советника русского консульства, с которым должен был вместе работать её отец. Ростом Разумовский был под стать Фортунэте. Он носил изящную бородку  в виде буквы «т», которая называлась «Бальбо».
Они тайно встречались.
Фортунэта заботилась о том, чтобы её муж не догадался об этом. То же приходилось делать и Разумовскому - скрывать эту связь от своей жены.
В Шанхае большинство женщин из русской эмиграции шили одежду себе сами, кто не умел шить - отдавали ткань модистке или обращались в ателье. Каждая стремилась придумать что-то оригинальное, поэтому фурнитура для одежды, принадлежности для шитья и рукоделия пользовались огромным спросом. Всё это можно было приобрести довольно недорого в многочисленных частных лавочках.
Порой одна пуговица, например, витая металлическая, переливающаяся холодным синим, фиолетовым и зелёным цветами могла стать предметом зависти подруг, преобразить платье строгого классического фасона.
Чтобы осуществить свою мечту, женщина тратила на поиск всего необходимого для создания нового наряда дни, а иногда недели, а то и месяцы, чтобы приступить к созданию платья. Фортунэта была приглашена на дипломатический приём. Она научилась великолепно шить. Из любой ткани могла создать потрясающий наряд. И вот на этот приём, где должен был петь Вертинский, она сшила себе маленькое чёрное платье из простенькой ткани. На этом приёме присутствовали в качестве почётных гостей известные люди Шанхая.
Фортунэта имела сногсшибательный успех.
А Вертинский, подойдя к ней, с особым произношением звука «р», характерным для французов, програссировал:
- Пйелестно! Золото в чейной опйаве!
«Прелестно! Золото в чёрной оправе!» - поняла Фортунэта и это лишний раз убедило её в том, что цена ничего не значит, главное - умение исполнить и подать вещь.
Да ещё при этом просиять раскалённым солнцем рыжих волос.
А Вертинский, вернувшись к роялю, кивнул концертмейстеру, и запел:

В бананово-лимонном Сингапуйе, в буйи,
Когда поет и плачет океaн
И гонит в ослепительной лазуйи
Птиц дальний кайаван...

Фортунэта отчетливо помнила белую маску Пьеро Александра Вертинского, который прожил в Шанхае почти десять лет.
До смерти мужа в 1945 году Фортунэта себя чувствовала надёжно защищённой от всех житейских невзгод. А теперь ей пришлось искать работу. После недолгих мытарств она устроилась секретарем-машинисткой в контору крупного американского предпринимателя, поскольку в совершенстве владела английским языком. К тому же она прекрасно знала испанский, французский, и русский, само собой, языки. До 1956 года она там проработала, и всё ей нравилось.
После смерти Кюгельгена, тайна их многолетней связи с Разумовским стала известна. Но жена Разумовского оказалась очень мудрой женщиной и подружилась с Фортунэтой.
И они стали жить одной семьёй.
После XX съезда многие русские стали возвращаться на родину. И Фортунэта с Разумовскими поддались общему настроению и приняли решение вернуться.
И вернулись. В лагерь для репатриантов под Иркутском. Там Фортунэта, пока проверяли их документы, работала в конторе машинисткой.
После того как её признали не опасной, а простым трудовым элементом, предложили выбрать место жительства, за исключением столиц (имелись в виду и столицы союзных республик) и крупных городов. Так как Фортунэта не имела понятия ни об одном из разрешённых городов, она выбрала тот же город, куда поехали Разумовские, - Херсон. Их привлёк именно Херсон, потому что Разумовский провёл всё своё детство в имении Аскания-Нова, в гостях у тетки, родственницы хозяина.
Ещё в Иркутске Разумовские и Фортунэта выправили документы как родственники. Сначала они снимали две комнатки в частной мазанке. Дом был из кизяка и глины. Фортунэта не представляла, что так можно жить, в таких ужасных условиях, без всяких удобств.
Фортунэту спасал старый патефон и шипящая грампластинка Баха. Она испытывала чувство святой благодарности композитору, который создал мир чувств, красок, мыслей, как будто для неё. Слушая «Иоганна Себастьяновича», она так его называла, как будто он был ей родным дедушкой - того звали Иваном Севастьяновичем -  Фортунэта наслаждалась каждой нотой, божественным звучанием органа, и душа её пела, перед ней проходила вся её жизнь, и она в который раз гуляла по набережной Темзы с гувернанткой.
А полноводный Днепр во всей красе Фортунэта наблюдала с палубы белого огромного теплохода «Тарас Шевченко», на котором с Разумовскими совершила путешествие в Киев.
Родина в 1961-м году назначила Разумовским и Фортунэте пенсию в 16 рублей. Их поставили в очередь на жильё. И где-то во второй половине 60-х годов они получили маленькую двухкомнатную квартиру на втором этаже на Жилмассиве, недалеко от вокзала, направо от проспекта Ушакова. Прожив несколько лет без воды и туалета в доме (всё находилось на улице), все трое были по-детски счастливы в новой квартире с удобствами, и восприняли её как дворец. В полной мере оценить такие удобства способен человек, поживший в мазанке из кизяка.
Небольшого роста, очень худенькая, с едва заметной сединой в рыжих волосах, лицо и руки в веснушках, Фортунэта стояла за прилавком, как маленькая балерина, с очень прямой спиной. Захочешь выпрямить так свою спину, и не получится. В ней была аристократическая осанка. Речь Фортунэты настолько отличалась от херсонского говора, что рядом с ней все становились какими-то вежливыми, и невольно подтянутыми.
Фортунэта была необыкновенно предупредительна с покупателями и приветлива, и всегда предлагала свою помощь в подборе пуговиц в зависимости от ткани, цвета, фасона.

“Наша улица” №167 (10) октябрь 2013

Валерий Барановский "В плену всемирного закона сохранения любви"

Валерий Николаевич Барановский родился 17 декабря 1940 года в Хабаровске. Окончил в 1962 году Одесский гидрометеорологический институт, работал как инженер-гидролог в Киеве, а в 1972 поступил в аспирантуру при секторе кино Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии, защитился в 1976 году там же, получил степень кандидата искусствоведения, член союзов журналистов и кинематографистов Украины. Аавтор трех книг прозы - «Маленькие романы», «Смешная неотвязность жизни», «Куда глаза глядят». 

Валерий Барановский

В ПЛЕНУ ВСЕМИРНОГО ЗАКОНА СОХРАНЕНИЯ ЛЮБВИ

рассказ

Мой папаша, Николай Афанасьевич Барановский, характером был любвеобилен до чрезвычайности. Качество не такое уж, возможно, и редкое. Но, заметьте, сила его любви и нежности, и доверия противоположному полу равнялась по мощи лишь умению выживать, когда, кажется, нет на то никакой надежды и лучше не трепыхаться, а покорно идти на дно. Отец же трепыхался и всплывал снова и снова. Если внести такое уточнение, то получится приблизительный эмоциональный портрет моего любимого родителя, пусть земля ему будет пухом.
Сбежал он из нашего шумного дома, когда мне едва минуло десять лет. О ванных комнатах в ту далекую после­военную пору в маленьком среднеазиатском городке и не слыхивали. Во всяком случае, среди наших знакомых. Так что я купался в конце двора, в фанерной будке, над которой торчала ржавая бочка, полная теплой, согревшейся за день под солнцем воды.
Отец заглянул в душ, отодвинув ситцевую занавеску, сразу прилипшую к его лицу. Выглядел он гордо, но виновато. Пока я отплевывался и протирал глаза, сообщил, что убывает в дальнюю командировку, настолько ответственную, что не знает, не ведает, когда повезет возвратиться назад. Чмокнул меня в мыльную щеку и потопал к воротам, волоча за собой толстый дерматиновый чемодан. Я, не будь дурак, сразу выскользнул следом. Отец шагал по узкому тротуару, уставленному с обеих сторон неохватными, корявыми тополями. Шел, постепенно уменьшаясь в росте, а за ним, от дерева к дереву, хоронясь за стволами, перебегала юркая подруга моей матери и моя непрошеная нянька Анна Моисеевна.
Несмотря на малость возраста, я понял все. Только вчера, когда папаша, как водилось за ним в последнее время, заявился восвояси под вечер, и мать долго, истошно на него кричала, нажимая на то, что вставила ему зубы и вылечила испорченную питанием всухомятку печень, Анна Моисеевна деловито вытащила из-под моих исцарапанных ног миску с грязной водой и, ахнув, как грузчик, надела ее на голову моему непутевому родителю. Светлые волосы слиплись, а по белой рубашке растеклись грязные потеки. Он опешил и несколько секунд стоял и смотрел грустно на внезапно смолкнувшую мать. Потом тихо сказал: «Сволочи!» - и вышел из комнаты.
Плохо, что они с ним так поступили. Он-то с ними всегда был веселым, пел песни без слуха, и только иногда жаловался на сослуживцев, которые его ненавидели за удачливость, как отмечал любивший точность папаша, всеми фибрами души, а саму Анну Моисеевну, главного своего недруга, носил на руках и звал Нонной Немирини. Немирини, потому что Немировская, а откуда взялась, как познакомилась с матерью, почему безмужняя и на всех, кроме нас, злая, и зачем прожила здесь всю жизнь, понятия не имею. Плохо, что они го так обидели. Если бы не эти помои, у меня, вероятно, остался бы какой-никакой отец. А так я детство провел наедине с истеричными бабами.
Нельзя сказать, что папаша мой с самого начала тяготился жизнью матерью и рад был сбежать, куда глаза глядят. Сперва он влюбился в нее совершенно бескорыстно и настолько сильно, что ненароком предал первую свою супругу - Леночку, которая именно в момент пика его с мамашей взаимных чувств лежала в своей постели при смерти. Дело происходило в Одессе. Стояла гнилая приморская весна. Леночку поедал туберкулез. С ним тогда почти не умели бороться. Прописывали какой-то таинственный паск. Втыкали в грудную клетку полую трубочку и нагнетали воздух, ровно столько, сколько необходимо, чтобы легкое спалось, слиплось, перестало дышать и гнить. А ведь у будущего моего отца был уже прижит с Леночкой сын Жора, тоже, как и я, по словам Барановского-старшего, дитя любви. Стало быть, и Леночку Николай Афанасьевич некогда обожал без памяти.
Так было ему суждено. Всех, кто приветит, заглянет требовательно в душу, принимать в себя без остатка, не рассуждая и не оглядываясь назад. Всякая следующая женщина нуждалась обычно в его доброте и участии больше, чем предыдущая. О той, прошлой, он знал уже все, как и она о нем, а новая пробуждала любопытство и бодрость духа, а кроме того она могла еще подивиться его уму, поверить в его перспективы, восхититься его обаянием, то есть, долго сохраняла способность на те переживания, каких у прежней привязанности, в силу прожитых рядом лет, оставалась совсем щепотка.
Ну, разве можно было в чем-то винить моего отца, который в отношениях с женщинами всегда был честен и чист, как младенец. Даже с Леночкой. Она до самой смерти так ничего бы и не узнала, если б не доброхоты-соседи и не ее собственное неодолимое желание задавать своим близким неудобные вопросы. Николай Афанасьевич был органически не приспособлен врать. Его спрашивали - он отвечал прямо. Ответил и Леночке, чем, наверное, ускорил на день-другой ее кончину. Она заплакала и больше не вставала. Но так как перед уходом прокляла отца, совесть его была изранена, но спокойна. И он, хоть и со стесненным сердцем, на похороны не пришел.
Лишь потом, много лет спустя, мать поняла, в чем главная особенность темперамента ее несравненного супруга. А заключалась эта особенность в том, что он надолго оставался там, куда его приведут и где оставят. У него совершенно отсутствовала воля к перемене местоположения. Случайность - вот основной стержень, вокруг которого, как вьюн вокруг столба, кружила его незатейливая личная жизнь. И с матерью он сошелся случайно. Пришел на вечеринку в армянский клуб. Просто так, от нечего делать. Увидел молодую даму с нежной кожей и прекрасной восточной неопределенностью во взгляде. Она легко и не­принужденно шагнула ему навстречу. Он - ей. А она грус­тила. Это решило все. Что может быть фатальнее тоски ­восточной женщины? Стихия, физическая субстанция, способная сокрушить на своем пути любые препятствия, как селевой поток деревушку, обрушилась на бедного начинающего связиста. Был он тонок, слегка сутуловат, в глубоко посаженных маленьких, круглых глазах сквозила надежность. Мать пошла с ним танцевать и за три вальса и два танго поведала ему всю правду о своей разнесчастной судьбе. Этого оказалось достаточно. Николай Афанасьевич, обнимая ее за крепдешиновую талию, поклялся себе сделать все возможное и невозможное, чтобы помочь стать ей на ноги, обрести душевный покой. Он даже прослезился, так как всегда был скор на сантименты - несмотря на внешнюю сдержанность, его слезные железы постоянно пребывали в состоянии боевой готовности.
Если к этой романтической информации добавить ту малость, что новая привязанность отца на самом деле была близкой подругой его Леночки, и все они несколько раз встречались и танцевали на каких-то вечеринках, вы несомненно воскликнете: «Какое чудовище!» Все так и воскликнули, что не произвело на отца никакого впечатления. Каким бы странным это кому-либо ни показалось, но именно высокая нравственность и толкнула его от скорбного одра жены в объятия моей безрассудной матери. Она нуждалась в его участии. Он не мог обмануть ее ожиданий. Она бы в тот миг бросилась за помощью к кому угодно, был бы не слишком стар или безобразен. Он же, честно говоря, этого так и не раскумекал до гробовой доски, тем более, что через пару месяцев и мать его оценила и потянулась к нему всерьез. С первого ее слова ему стало ясно одно - он обязан помочь этой женщине выжить. Рядом с указанным неумолимым требованием его несуразной логики тускнел тот очевидный факт, что на соседней улице дотягивает последние свои минуты законная супруга Елена Петровна, которой, пожалуй, он вот-вот может понадобиться, в самый что ни на есть последний раз.
Потом с тем же столкнулась и моя, вообще не дружившая с логикой мать. Сколько кричала она на отца, срывая голосовые связки, падая картинно в обморок, который мог обернуться и настоящим; сколько укоряла его в том, что чужие люди для него дороже родных. Он даже не отбивался. Он знал за собой эту слабость. И очень переживал оттого, что мать, однажды воспользовавшись его добротой сама, теперь громко, на всю улицу, возмущалась ею же и живописала своего мужа, человека, в общем-то, безобидного и хорошего, как отпетого негодяя и тряпку.
Когда дело касалось друзей и знакомых, ее от чрезмерного дружелюбия Барановского только слегка поташнивало, но приходилось терпеть и мириться. Что же до посторонних женщин - изображать из себя святую она не желала. Хватит того, что как рабочая лошадь пахала на Коленьку десять годков их совместного пребывания. А пахать мать умела, надо сказать, как никто. С утра до ночи горбатилась над старенькой пишмашинкой «Adler» и, подложив под себя для удобства два толковых словаря Даля, перебеливала любой бред, который приносили ей, из расчета по 25 копеек за страницу. Чернели, подагрически бугрились пальцы, падало понемногу зрение, от некачественной советской копирки трепала аллергия, но копились рублики - на рубашку для Коленьки, на коронки для Николая Афанасьевича, на новые часы для ненаглядного Барановского.
Он страдал. Он терзался тем, что так горько должна была трудиться его жена. Он бы с радостью заменил ее у станка. Но, к несчастью, не мог. Не имел к машинописи никакого таланта и вкуса. Но когда в нечасто выпадающие на их долю совместные выходные она наряжалась в ма­линовый костюм из пан-бархата, надевала лаковые лодочки, габардиновый плащ и с удовольствием клала руку на сгиб мужнина локтя, мягкого, ворсистого из только что купленного и скроенного у хорошего портного ратина, и шла ­рядом с ним в кино или гости, или на какой-нибудь юби­лейный вечер в его министерство, они были по-прежнему счаст­ливы, и даже Анне Моисеевне в такие вечера им нечего было возразить.
Связывал папу с мамой и я. Не очень крепко, но все-таки. Дело в том, что у сравнительно старого отца сын не мог родиться просто, безо всяких затей. Это теперь говорят, что от папаш между сорока и пятьюдесятью пятью на свет появляются здоровяки и гении. Тогда же было иначе. Чем моложе родители, тем качественнее, по крайней мере, в физическом смысле, дитя. Я рождался по этим самым старым правилам. Тринадцать часов корчилась в родовой палате мать, тринадцать часов я толокся бездарно в ее изболевшейся утробе. А когда, наконец, продрался сквозь муки земного тяготения и тесноту ее бедер к белому дню, сразу схватил воспаление мозговых оболочек и, если бы не прямое вмешательство Господа Бога, остался бы идиотом. Но пронесло. И теперь мамаша могла за меня не беспокоиться.
Кстати сказать, мой брат Жора, наполовину брат, разумеется, сын Леночки, нянчился со мной день-деньской. После безвременной гибели матери он остался, конечно, с отцом и мачехой. Мамой ее называть не стал, но и зла не таил. А когда появился ваш покорный слуга, то и совсем смягчился и таскался со мной, как с любимой игрушкой.
Может быть, у меня сохранился бы любящий, верный старший братец, когда бы не страх папаши, погнавший его в панике из Хабаровска, куда они с матерью переехали перед войной и где я появился на свет, обратно в Одессу. Ведь родитель-то мой никогда не был чистых русских кровей, хотя в паспорте и числился русским. Поляки, швейцарцы, французы теснились в его прошлом разноязычной толпой и повергали в справедливое уныние ребят с Маразлиевской, где окопались бдительные чекисты. Бабулю по отцу, Зою Ивановну, в славном трудовыми победами 37-м уморили в теплушке. Она умудрилась лет десять подряд прослужить переводчицей во французском консульстве и получила, естественно, по заслугам. Теперь пришла папашина очередь, о чем его честно предупредил непосредственный шеф, которому надоело прятать сотрудника с подмоченной родословной по командировкам в разных медвежьих углах. А тут еще и женитьба на явной армянской нацио­налистке и, в результате, -- сыночек, носитель целого набора сомнительных генов!
Излагаю я все это не для того, чтобы упомянуть отца по ведомству гонимых героев, а единственно для внятного объяснения причин нашего бегства из Хабаровска, где ­остался, чтобы продать квартиру и мебель, ничем не запятнанный четырнадцатилетний Жорик. Обиднее всего то, что Жора в Хабаровск ехать не собирался. Меня еще не было. Покойная мать была ему ближе отца, и он хотел остаться в Одессе, у родственников. Отец с моей матерью заманили мальчишку в вагон хитростью. А теперь он остался один, и я на два десятилетия, потерял своего доброго брата, который так и не выехал вслед за нами, сгинул неведомо где.
А после -- вернемся к прерванной сторонними рассуждениями фабуле -- была эвакуация в столицу киргизов Фрунзе. Побег папаши из семейства. Письмо обиженной матери в мингосконтроля, где на высокой чиновной должности трудился шкодливый Николай Афанасьевич и откуда свела его налево местная уборщица, всем, по словам матери, известная Варвара, девушка малообразованная, но непритязательная, грудастая и в меру пьющая.
Мать тогда не могла успокоиться из-за пропавшего Жоры, строчила во все адреса запросы, собирала слухи. Ей снилось, что мальчик угодил в дурную компанию и пробавляется воровством, что его прибрала к рукам какая-нибудь аферистка и, хуже того, что его по дороге убили. На запросы никто ничего не отвечал. Испытывая частые приступы запоздалого раскаяния, мать почти перестала куда-либо выходить и к себе никого не звала. Целыми днями стрекотала ее машинка, отчего к ночи страшно болели спина, кисти рук и слезились глаза.
Николай Афанасьевич переживал несколько меньше. Он не мог позволить себе распускаться. Заштатный связис­тик, выросший до главного контролера республики - была такая удивительная должность в те славные времена - он не мог позволить себе простых человеческих промахов. Рискнул же на новую любовную связь лишь потому, что обязан был поддерживать себя в радужном состоянии духа и телесной удовлетворенности. Слишком многое зависело от его доброго здравия и решений. Жена же с некоторых пор в постель его допускала неохотно - ее ­мучили комплексы, и вечерние переживания мужа вызывали раздражение и скуку. Конечно, Николай Афанасьевич, пусть и не столь часто, как она, тоже думал о Жоре и очень ­хотел, ­чтобы тот отыскался. Но папу звала труба. Государственный ее глас поднимал его настроение. В присутственные часы он встречался с уймой людей, подмахивал документы, трезвонил во все концы и для личных эмоций не имел ни минутки. Когда же день начинал клониться к закату, в воображении Барановского проявлялась дорога домой, между старыми тополями; жена, ссутулившаяся над машинкой, и тихая мышь Анна Моисеевна с недремлющим взглядом зорких еврейских глаз. И тогда он испытывал нечто вроде головокружения.
Любой врач мог бы подумать, что это от перенапряжения нервов, и посоветовать бром или валериану. Но в действительности папашина немочь коренилась в ином. Работал давно им сформулированный и сто раз проверенный критерием практики закон. Закон сохранения любви. На свете сколько угодно людей, которым этот закон до лампочки. Для них вопрос не стоит так остро: любить - не любить, жить или доживать? И это хорошие, честные, умные люди. Но сотворенные из другого теста, нежели мой отец. Он жить вне любви не мог ни секунды. Стоило прежнему чувству заглохнуть, не по его вине, а просто по мере течения жизни, как должно было вспыхнуть новое, без всяких с его стороны усилий.
Николай Афанасьевич однажды свято уверовал в то, что любовь материальна в высшем, философском смысле. Есть некая мера любви, присущая всей вселенной в целом. И сколько ее, любви, то есть, в одном месте убудет, столько ее в другом в то же мгновение прибавится. Процесс сей, полагал Николай Афанасьевич, практически непрерывен, как, скажем, череда смертей и рождений, когда каждая смерть и любой первый крик ничего для природы не значат, но вместе, в совокупности, определяют в ней все.
В последний раз к перемене участи Николая Афанасьевича подтолкнула возникшая дома перепалка в день юбилея Республики. Николай Афанасьевич явился в родную берлогу в некотором подпитии и, так как был мужчиной неслабым, запнувшись за порожек, едва не опрокинул одежный шкаф. Поддерживая неустойчивую мебель, он произнес все положенные извинения и тут же услышал ­оскорбительный вопрос: «И сколько же ты вылакал?» - «Один стакан киргизского вина», - проговорил отец миролюбиво и, больше того, честно предполагая, что его информация соответствует истине. «Пьянь! - услышал он в ответ. - Пил у своей проститутки?» - «Ага», - согласился немедля папаша, не очень сосредоточиваясь на смысле оскорбительной реплики, и попытался, было, опуститься на диван. Но завершить этот естественный порыв ему не дали. «Пошел вон!» - услышал он в следующий миг и лишь проследил глазами за туфлями, которые успел снять и которые теперь вылетели за порог. «Зачем так? - спросил он. - Хорошие ботинки. Чешские. Батевские...» И пошел за своей обувкой. Напялил ее в коридоре, вспомнил, по-видимому, о тазике, который надела ему на голову Нона Немирини, вконец расстроился и, вполне логично, продолжил движение в сторону двора, улицы, тополиной аллеи и дальше, под крупными среднеазиатскими звездами, - по направлению к частному строению уже упоминавшейся выше Варвары Ивановны.
А там его встретили и приласкали, как приветили бы любого веселого путника. У Варвары, с которой папаша, кстати говоря, никогда всерьез не водился, сидела ее компания, оставшаяся от первого муженька, - люди веселые, пьющие и простые. «Ты знаешь, - спросили его с порога, - что такое академик?» Николай Афанасьевич принял от Варвары стакашечку, слегка покачнулся и задумался над интеллектуальным вопросом. «Не знаю», - сказал он наконец определенно. «Не знаешь! - согласилась удовлетворенно пожилая Варина гостья в цветастом сарафане, невыгодно отличавшаяся от хозяйки отсутствием грудей. - А я знаю. Академик - старый хуй над кучей денег!» Все заржали. Перечислять их неохота. Да и не важна эта публика, потому что уже через час Николай Афанасьевич чувствовал себя здесь хорошо, уютно и клял себя за то, что не видел прежде, ­как замечательна эта женщина, пусть необразованная, но с открытою, нежной душой. Утром он встал, когда Варвара и гости досыпали последние сны. Того, что было вчера, не помнил. Но знал, что к прежней жене уже не вернется. Время ее прошло. А месяц спустя наступил черед Антонины.
Она появилась в поле зрения отца внезапно и ровно в тот час, когда неутоленная любовная жажда запросто могла толкнуть его на отчаянные и опасные поиски любого сосуда, к которому можно было бы прильнуть иссохшим ртом. Стоило папе увидеть в случайном доме молодую, но весьма основательно скроенную Антонину, примоститься с ней рядом на стуле, подать ей любезно блюдо с фашированной рыбой, кусочек которой она взяла, несмотря на внешнюю грубоватость, каким-то немыслимо легким, изящным жестом, сердце его зашлось от восторга. Не связавши с нею и нескольких слов, он увидел, как на ладони, -- это судьба! Спустя минуту, он уже знал, Антонина готова любить его, как никто. Да что там, он ясно видел, что и для его ответной любви нет и не может быть более подходящего адреса.
Вскоре, лежа с Тоней на широкой, скрипучей постели, гладя ее пуховую грудь (с этим ему всегда везло), он подумал, по привычке, должно быть, о двух других главных женщинах в своей судьбе, которые теперь становились историей - о Леночке, убитой в молодом возрасте туберкулезом, и нынешней - Аракси, рыдающей сейчас, наверное, верхом на словарях. Ему всегда хотелось собрать их вместе! Даже приснилось однажды, что та и другая прописаны вместе, в одной квартире. У Леночки что-то скворчит на плите, а та, другая, стучит на машинке. А после они все вместе, втроем едят и запивают каждый глоток тем самым красным киргизским вином, которое он, Николай Афанасьевич, так крепко любит, что приохотил к нему своих милых жен.
Нет, он не считал себя по воззрениям кем-то вроде американского мормона. Всяческие гаремы он, в общем-то, не уважал, ибо не мог смириться с фактом подавления женской воли. В женщине папа готовно видел личность. Но очень хотел, как Дюма-отец, чтобы все эти личности слабого пола, прибиравшие его в разные периоды жизни к рукам, жили рядом, в доброте и согласии. Тогда никто ничего не терял бы при полном соблюдении закона сохранения любви.
Наутро он попытался сформулировать суть своих исканий Антонине, на что внезапно услышал в ответ: «Мужик есть мужик! Два раза в неделю вынь да положь! Не ленись! Отработай! А там ебись хоть с козой». Неожиданная грубость будущей третьей жены Николая Афанасьевича несколько смутила, но спорить с женщиной он не стал, потому что, с другой стороны, как ни дико это звучит по отношению такому рафинированному интеллигенту, ему понравилась ее непосредственность. Это открывало перед ним ряд возможностей воспитательного характера. Тоня была воском, из которого он надеялся вылепить все, что, к примеру, захочется. Эта мысль веселила папашу. Он уже находился в знакомом восторженном состоянии духа, когда все, что было вчера, не имеет значения. Простая и, как обнаружилось, неотесанная, но все равно такая же восхитительная, как давеча за обедом с фаршированной рыбой, Антонина нуждалась в его участии. Он не мог обмануть ее ожиданий. Я уже ­писал сходные фразы. По другому поводу. Но что делать, если все события в жизни отца носили циклический характер.
Мать накатала письмо начальству. То есть, перебелила заявление о развратном поведении мужа, которое с энтузиазмом сочинила Нонна Немирини. Николая Афанасьевича выперли с работы. Без выходного, как говорится, пособия. Контро­лер республики мог драть секретаршу на служебном столе, но не имел права разрушать основную ячейку общества. Тоня, веря в папашу, взя­лась его содержать. И не промахнулась. Через пять лет после побега от нас он стал директором большого НИИ. К тому часу у меня по­явился новый брат - Шура.
Двадцать пять годочков - и все, как на подбор, тяжкие, не продохнуть - пролетели до новой нашей встречи. Мать так больше и не вышла замуж и до самой смерти ненавидела бывшего своего супруга, искалечившего, по общему пониманию, ее судьбу. Он же на нее не серчал и писал мне раз в полгода письма, где учил житью-бытью. А когда я по случаю оказался в полузабытом нашем захолустье, где он так и остался жить, папаша, хоть и постаревший, но с тем же нестерпимым сиянием честных глаз, долго изучал меня, крепко держа за плечи и приговаривая: «Ты такой, как мне надо!»
Антонина была в отъезде. Узнав о моем появлении, кинулась обратно, засыпая с дороги отца телеграммами: «За­держи сына!» Она очень хотела видеть меня. Милый и тихий мальчик Шура привел в дом невесту по имени Лера, белокурое и бессловесное создание, и пожаловался на мать, которая травит девчонку. «Отец, - сказал я папаше притворно бодреньким голосом, - ты мужик или нет? Пусть поженятся с Леркой, пока твоя не явилась и не сломала им пух...» Отец выпил стакан коньяку, хотя уже год не брал в рот ни капли, и мы сообща отправились в загс.
Потом нажарили рыбы, созвали гостей и гуляли до света. А дальше случился сюрприз. Нашелся и старший братец - тот самый, исчезнувший на дороге Хабаровск-Одесса. Он несколько месяцев проедал бабки, которые получил от какого-то блатаря за то, что без лишних слов съехал с отцовской квартиры; скитался, вкалывал на хозяев, как жалкий раб; питался объедками; спал в конуре, на таком морозе, что волосы примерзали к доскам, но не хотел возвращаться к папаше и мачехе, поскольку их видеть не мог. Если бы не женщина - смешная в ту пору, очкастая училка Люся, географичка из вечерней бурсы, так бы и не появился наш Жорик на горизонте. Миротворица Люся уговорила его проглотить обиду. Она родила ему двух дочерей и погнала к отцу, который - иначе и быть не могло - ­месяцами, конечно, не спит, мечтая увидеть воскресшего сына. И вот мы сошлись все втроем, три брата от трех жен нашего неутомимого родителя, - Жора, Шура и я. Это было лишь раз. Больше мы не съезжались, даже когда отца доканал цирроз печени. Видимо, моя мать переоценила свои усилия - она так и не смогла вылечить его до конца.
Мы сидели рядом с ним, буквально обдающим нас физически осязаемыми токами тепла и радушия. Идиллия! И не было в нас ни злости, ни ревности, ни обиды. Мы, двое, росли без него. Шурик - рядом, но все равно в одиночестве, ибо папа и дом - понятия трудно совместимые, а из попыток вылепить новую Антонину ничего путного все равно не вышло. Она и без того была вполне ничего.
Итак, мы сидели рядком, толковали ладком. И даже, если меня не подводит память, не пили. Отцу, да и Жорке, не позволяло здоровье. Шурка был молод. А мне одному напиваться показалось как-то не с руки. За окном цвел урюк. Сладкая среднеазиатская весна заползала в распахнутую балконную дверь и бередила кровь.
- Помнишь, как ты ушел? - спросил я отца.
- Вроде...
- Мог бы сказать...
- Ты был еще мал.
- Ну, а мать?
- Я любил ее, но…
- Так предал ее, - сказал строго Жора, - и мою маму тоже.
- Нет, - сказал отец твердо, - это она отвернулась от меня. Иначе я проводил бы ее в последний путь. Я не мог ее предать. Ведь она родила мне тебя.
Шура молчал. Да и что было говорить. Отец постарел. Теперь вся его любовь была направлена только на нас. Даже Тоня - повторю этот тезис - потеряла былое значение. Лучшие женщины его жизни воплотились в нас троих, и мы трое, три объекта его жаркой любви, посредством которых он любил самого себя, сидели рядом с ним, самым убедительным образом подтверждая правоту изобретенного им закона.
И вот что любопытно. Нам было хорошо вместе. Покойно, как бы несправедливо это ни звучало по отношению к нашим несчастным матерям: двое – в могилах, а третья - в поезде, в тревоге и смуте, что, собственно, тоже ничего не меняло.
А Николай Афанасьевич вел речь о том, как некоторые из сослуживцев ненавидят его «всеми фибрами мелочных душ», и вот потому-то в день семидесятилетия он был обойден с Трудовым Красным Знаменем. А ведь числился в списках. Больше того - в одной из недружественных газетенок попытались опубликовать о нем, слава Богу живущем, поверите ли – некролог! Хорошо, спохыватился редактор, хоть тоже сволочь…
Я вспомнил вдруг старый Фрунзе. Наш дом с ящиками вместо мебели и единственным шкафом, который то и дело пытался опрокинуть подвыпивший отец; чеченца в орденах, сидевшего у ворот; чайхану с репродуктором, который с утра до вчера орал одно и то же - «Аршин мал алан».
Когда все утихомирились, братья и отец уснули, я вышел на улицу. В центре, у кинотеатра Ала-Тоо, за которым мы когда-то жили, меня подцепила совсем юная узбечка, красивая, ломкая, с глазами Будды. Она была тягучей и липкой, как сушеная дыня, и отпустила меня лишь под утро, взяв слово, что следующую ночь мы снова проведем вместе. Но когда я проснулся, обнаружилось, что Жора с отцом слегка поцапались. Вчерашнее единодушие сохранялось, но наметилась легкая трещина. Черт возьми, неужели мой старый папа прав - на свете любви ровно столько, сколько в природе есть, и ежели кому-то частицу любви отдать у кого-то другого ее точно чуть-чуть убудет. Правда, вселенной на это, увы, наплевать. Как бы то ни было, я больше не пошел к той девчонке, о чем до сих пор жалею. А отца хоронила Антонина. Ей повезло больше, чем другим его женам, хотя она этого, разумеется, не просекла.

Одесса

"Наша улица” №167 (10) октябрь 2013