ПРОБУЖДЕНИЕ К СЛОВУ

Странно, что я проснулась сегодня в пять утра. Такое со мной случается крайне редко. Я очень люблю поспать, встаю поздно, а тут сон исчез куда-то бесследно. Встала, посмотрела сначала в одно окно, затем - в другое. Увидела свет в нескольких окнах дома напротив, и мысленно пожелала пробудившимся дорого утра. Вышла на балкон, а там солнечные лучи освещали облака какими-то неземными, ирреальными цветами. Небесный художник гениальной кистью вдохновенно и свободно наносил всё новые широкие оранжевые, розовые, серо фиолетовые мазки, которые рассеивались, бледнели и исчезали, очищая небесное полотно для восходящего солнца. Мое внезапное пробуждение подарило мне восход солнца. Я открыла наугад книгу стихов Якова Полонского, и пробуждение обрело глубокий смысл:


Из вечности музыка вдруг раздалась,
И в бесконечность она полилась,
И хаос она на пути захватила, -
И в бездне, как вихрь, закружились светила:
Певучей струной каждый луч их дрожит,
И жизнь, пробужденная этою дрожью.
Лишь только тому и не кажется ложью,
Кто слышит порой эту музыку божью.
Кто разумом светел, в ком сердце горит.


Я отложила книгу и глубоко задумалась о смысле слова «пробуждение», и медленно стала понимать, что пробуждение означает для меня пробуждение от предыдущего сна жизни, в котором я бездумно тратила время на однообразные бытовые мелочи, не замечая, что жизнь проносится мимо меня. Я так часто откладывала важные дела на потом, а «потом» это так и не наступило. Нет никакого «потом», а есть здесь и сейчас. Мое пробуждение - это невероятное осознание высшей сущности жизни в слове, написанном сей же час.


Маргарита ПРОШИНА

ДА, ЭТО ПРИЗРАЧНОСТЬ

Часто я ловлю себя на мысли, что моя прошлая жизнь видится мне как призрачный сон, причём сон этот трансформируется вместе со мной. Меняются не сами воспоминания, а ракурс, в котором я вижу их. Он каждый раз меняется. Обычно я погружаюсь в мир воспоминаний во время бессонницы. Она приходит ко мне всегда неожиданно. Я подружилась с ней. Ведь, в сущности, значительная часть жизни уходит у меня на познание себя самой, и, именно, во время бессонницы. Анализ своих поступков, откровенный разговор с собой, любимой, для этого больше всего подходит ночная тишина. Размышления. Что такое моя жизнь?! Как легкомысленно и беспечно я обращалась со временем. А теперь, когда значительная её часть уже за спиной, хочется воскликнуть словами Есенина: «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?» Что такое есть моя жизнь? Ответ я нашла у Фёдора Тютчева в стихотворении «Бессонница»:


И наша жизнь стоит пред нами,
Как призрак на краю земли,
И с нашим веком и друзьями
Бледнеет в сумрачной дали...


Именно «бледнеет», удаляется и исчезает. Да, жизнь похожа на сон, призрачный сон. Сегодня я поняла, что больше всего времени прошедшей жизни было потрачено на ожидание. Не само счастье, а его ожидание, предвкушение, пожалуй, вызывает самые острые ощущения. «Отчего всё так призрачно в прошлом и таинственно в будущем?» - задала я себе вопрос, и сама же ответила, что происходит это оттого, что его, прошлого, не было. Нет, не осталось, потому что большую часть её не фиксировала словами письменными. А теперь я научилась вспоминать в процессе создания текста, и, конечно, в зависимости от настроения. Я ведь даже сама с собой лукавлю порой.


Маргарита ПРОШИНА

Леонид Рыбаков "Плитка чая"

Рыбаков Леонид Александрович родился 30 октября 1941 года на Урале. С 1945 года живет в Киеве. Три года служил в армии. Доктор технических наук, работает ведущим научным сотрудником в Институте телекоммуникаций и глобального информационного пространства НАН Украины. Сравнительно недавно издал в Киеве две повести «Проверка гороскопа» и «Следы на песке». В “Нашей улице” публикуется с №163 (6) июнь 2013.

Леонид Рыбаков
 

ПЛИТКА ЧАЯ

рассказ

В залив, перегороженный рядом свай, соединенных двумя рядами досок с колючей проволокой, с часовым на сторожевой вышке на берегу за дощатым забором, вошли две двухместные байдарки. Не доплыв до охраняемой зоны, они остановились в нескольких метрах от берега. Со стороны могло показаться, что гребцы раздумывают: стоит ли им выходить на берег или плыть дальше, минуя это странное место.
Но это было не так. Нам как раз нужно было сюда - в этот заливчик, а точнее в устье речки Курдюжки, где находился поселок Курдюг. Это был последний пункт многодневного похода по лесным малонаселенным вологодским рекам Иводе и Шоле, а затем по мутной Ковже, входящей в систему Волго-Балтийского канала. Поход особо ни чем не отличался от других подобных путешествий - лесные завалы, шиверы и быстрины, если не считать, что помимо черники, попадалась еще и земляника, а кроме рыбы еще ловились раки.
В общем, развлекательный маршрут с заездом к родственникам, точнее к шурину Владика, который с женой и трехлетним сыном жил здесь в Курдюге. Володя – так звали шурина, уроженец Украины, совсем молодым, не по своей воле, оказался в этих краях. Женился и остался здесь. Сейчас работал снабженцем. Увлекался, как большинства тамошних мужиков, рыбной ловлей и охотой. Ходил на медведя, о чем свидетельствовала шкура косолапого, лежащая на полу художественной мастерской Владика.
Я не был знаком с Володей, но знал о его существовании, и как-то даже получил от него своеобразный подарок – огромного вяленого леща, которого Шура, жена Владика, передала мне, когда получила к новому 1982 году посылку от брата.
Лещ пришелся тогда кстати. Малочисленная мужская часть научно-исследовательской лаборатории, иногда, позволяла себе побаловаться в обеденный перерыв «Жигулевским» пивом, особенно если присутствовала «биодобавка» в виде вяленых бычков, чехони или воблы. Но в последнее время, вобла перешла в разряд деликатесов, поэтому у нас на столе появлялась не часто. И вот, редкая картина - возле нескольких бутылок с пивом лежал завернутый в газету огромный вяленый лещ. И не какой-то там тощий днепровский, а жирный белозерский лещ. Северные лещи были несравнимы по вкусу с местными. Наверное, среда обитания там почище, корма другие, а может иной подвид этой рыбы. Не удивительно, что лещ пошел «на ура», и дегустация северного деликатеса затянулась до конца рабочего дня.
Это было прошедшей зимой, а сейчас я с Валерой, вторым членом нашего байдарочного экипажа, и двумя другими участниками похода - братьями Владиком и Борисом, сидя в байдарках, рассуждали над тем, как добраться до Володиного дома. Мы знали, что он жил рядом с исправительно-трудовым лагерем на левом берегу Курдюжки. Но не предполагали, что дом находится непосредственно в зоне и прохода туда мы не видели.
- Спросить бы у кого-нибудь, - сказал Владик, разглядывая пустой полого поднимавшийся от воды берег. – Может у часового. Вон он на нас смотрит.
- А вдруг он неправильно поймет, - засомневался Борис. - Тогда неприятностей наживем.
Борис не успел развить свои опасения, так как из тальника, прямо напротив байдарок, вышел на берег высокий парень без головного убора, одетый в хлопчатобумажную темную робу. Подойдя к урезу воды, поздоровался и сказал:
- Я извиняюсь, закурить не найдется?
Владик подгреб вплотную к берегу, достал из нагрудного кармана спортивной куртки начатую пачку «Памира» и со словами: «Лови, это все тебе», кинул её на берег.
Парень ловко поймал пачку. Сразу достал одну сигарету, понюхал, закурил и присел на корточки возле воды. У него было худое скуластое лицо. На стриженной под ноль темноволосой голове на темени белел косой шрам. Сделав пару глубоких затяжек, и видя, что Владик хочет его о чем-то спросить, произнес:
- Премного благодарен. Неплохие сигареты, главное сухие. Вы, как я понимаю, в вольный поселок плывете?
- Ага, в поселок - к родственникам, - ответил Владик. - Возвращаемся с Шолы. Вот надумали заглянуть, давно не виделись. Да не знаем, как туда попасть. Может, подскажешь.
- То, что вы видите перед собой - это рабочая «зона» или нижний лесосклад. Пока там работают мужики, она закрыта для въезда и выезда. Другой дороги в зону нет. Только рекой. Надо ждать окончания рабочего дня. Сколько сейчас времени?
- Начало шестого, - подсказал я.
- Значит, еще вам ждать здесь где-то с полчаса, минут сорок. Пока все соберутся, пока их пересчитают, построят в колонну и поведут в жилую зону, до которой километра три, только тогда охрана откроет вон тот пролив, - возле вышки. Сейчас он перегорожен плавающими бревнами. Их отведут, и вы тогда свободно вплывете в поселок.
- Спасибо тебе, а то не знали, как нам поступать, - поблагодарил Владик. - А ты, что тут делаешь?
- Я расконвоированный, досиживаю свой срок на поселении. Слава богу, этой осенью – домой, на свободу. – Видимо ему хотелось поговорить и он, не дожидаясь новых вопросов, продолжил: - Из-за своей дури, получил семь лет строго режима за непреднамеренное убийство. Я сам из Шуи. Гуляли на свадьбе друга. Перепились, началась драка. И я одному мужику проломил голову табуреткой. Ну и мне тогда досталось. Я выжил и сел. А мужик помер.
Парень замолчал, с наслаждением затянулся и, выпустив струйку дыма, сказал:
- Удачный для меня сегодня день. Вот куревом разжился. А чаем не поделитесь, для полного счастья?
- Плиточный подойдет? – спросил Владик.
- Еще бы!
- Ну, тогда, держи.
И на берег полетела прямоугольная темно-коричневая, почти черная, гладкая и твердая стограммовая плитка чая. Подняв плитку, парень сдул с нее соринки, спрятал во внутренний карман куртки и произнес:
- Точно счастливый день. Как часовой с вышки уйдет, так можете плыть. Мне пора, а то бы еще с вами поговорил.
Когда парень ушел, я осмотрелся. То ли разговор с осужденным на меня так подействовал, то ли надрывное карканье вороны на хилой осине, но, глядя на темную воду Ковжы, её низкие пустынные берега, поросшие хилым низкорослым смешанным лесом, мне захотелось высказаться:
- Да чего же унылые здесь места,- начал я. - Тишина здесь не успокаивает, а настораживает. Даже сейчас летом, в хорошую погоду, от этих берегов веет тоской и безысходностью.
Валера, наверное, тоже думал об этом, так как сразу откликнулся:
- А, представляешь, как себя здесь чувствуют заключенные в дождливую осень или в темные студёные зимние дни. Не хотел бы я тут оказаться.
Вскоре слез с вышки часовой, и охрана открыла водный шлагбаум. Мы этого только и ждали. Взялись за весла и беспрепятственно заехали на территорию зоны. Протока уходила влево - к низкому деревянному мостику, а справа по ходу байдарок виднелся деревянный барак, а еще дальше через пару сотен метров стояли два бревенчатых двухэтажных дома с кирпичными трубами и длинными мачтами телевизионных антенн. Нам нужно было в первый дом, в первый подъезд.
Навстречу байдаркам из-под мостика на полном газу выскочила узкая дюралевая лодка под «Вихрем». Проходя мимо байдарочников, сидящий на корме водитель моторки, сбросил газ, чтобы получше рассмотреть туристов. Затем мотор снова взревел, и лодка понеслась к выходу из зоны.
Место удобное для выхода на берег нашли напротив приземистого дощатого сарая, немного не доплыв до дома. Сообщать родственникам о приезде гостей пошел Владик. Вскоре он вернулся в сопровождении молодой миловидной русоволосой светлоглазой женщины. В коротких резиновых сапожках и в шерстяной бордового цвета кофте, одетой поверх цветастого платья, она приветливо улыбалась.
- Будем знакомы, Анастасия, - представилась она. – Выгружайтесь. А я пойду, приготовлю ужин. Лодки положите возле сарая, я Владику показала, где это.
За работой, Владик рассказал, что Анастасия – жена Володи, который сейчас в командировке в Вытегре. Вернется через два дня. Уложив байдарки, пошли с рюкзаками в дом. Зашли в маленькую однокомнатную квартиру. Узкая кухня с печкой-плитой. Комната в два окна с занавесками, геранью и рождественником на подоконнике. Посредине комнаты под лампой с бежевым абажуром стоял большой стол, накрытый светлой клеенкой, с четырьмя жесткими стульями. В углу красовалась двуспальная кровать с горкой подушек, застеленная темным пушистым пледом. Коричневый трехстворчатый полированный шкаф с зеркалом, кушетка и тумбочка с телевизором завершали убранство комнаты.
Ужин из трех блюд получился на славу. Когда разлили по стопочкам водку из фляжки, Владик произнес первый тост за встречу и успешное окончание похода. После наваристой ухи на столе в дополнение к соленым груздям и свежему ржаному хлебу появились: рассыпчатая картошка, заправленная киевской свиной тушенкой, и клюквенный морс.
Второй тост был за здоровье хозяев. На третий тост водки не хватило. Да она и не нужна была. За столом завязался интересный разговор с Анастасией. Она говорила немного нараспев, в некоторых словах меняя ударение. Например, в слове магазин делала ударение не на последнем, а на втором слоге.
- Как тебе здесь, в этой глуши, - спросил хозяйку Борис.
- Сейчас нормально, уже привыкла. А вначале было немного не по себе. Чувствовалась атмосфера зоны. Дорог сюда нет, добраться можно только по каналу. Кругом бесконечный заболоченный лес, где никто не живет. Ближайшие к Курдюгу поселки находятся в 25-30 километрах.
- А кто живет в поселке?
- В основном здесь живут вольнонаемные, обслуживающие узкоколейную железную дорогу. Это: машинисты тепловозов, рабочие депо, крановщик, снабженцы, продавцы магазина. В общем, все кто кормится с этой зоны. Железная дорога уходит вглубь лесов километров на двадцать. По ней к нижнему складу подвозят лес. Я работаю в столовой. Пока, нормально, жить можно. Да и родители помогают. Вытегра рядом. Летом есть возможность ездить туда на моторке. Вот сынок Миша сейчас у них живет. Володе здесь нравиться – рыбалка, охота, приволье.
Замолчав, Анастасия почему-то вздохнула, и спросила:
- Какие у вас намерения?
- Хотелось бы завтра добраться до Белозерска, – вступил в разговор Владик. - Как это можно сделать?
- На «Метеоре». Он завтра по расписанию приходит с Вытегры в час тридцать дня. Но бывает, появляется на минут тридцать - сорок раньше. В любом случае времени, чтобы собраться, у вас достаточно. Нужно только успеть выехать из зоны до начала рабочего дня. Поэтому придется рано вставать.
Анастасия поднялась и сказала:
– Вы тут еще посидите, а я загляну к соседке. Скажу, что приду к ней ночевать.
Когда хозяйка вернулась, мы уже прибрали стол и вымыли посуду. Спать постелили на полу. Анастасия, взяв с собой кое-какие вещи, ушла к соседке, пообещав разбудить нас в полшестого.
Встали в пять утра. Собрались и перенесли байдарки к воде. Когда пришла Анастасия, наскоро позавтракали оставшейся с ужина картошкой, чаем с печеньем и брусничным вареньем. Попрощались с гостеприимной хозяйкой, не забыв пригласить её в Киев, сели в свои суденышки и погребли к еще открытому выходу из зоны, спеша к пристани с названием «Курдюг», с ударением на первом слоге.
«Метеор» таки пришел раньше, но мы его уже ждали на пристани, где кроме нас пассажиров не было. На полупустом теплоходе работал буфет и, что удивительно, был неплохой книжный киоск. Ознакомившись с его интересным содержимым, я купил томик повестей и рассказов Ивана Бунина, изданный в Архангельске с портретом писателя. Устроившись в носовом салоне теплохода, с удовольствием погрузился в чтение. Прочитав первый рассказ «Антоновские яблоки», в котором описан уклад жизни мелкопоместного дворянства в конце девятнадцатого века, отложил книгу.
Все еще находясь под впечатлением от вчерашних встреч с обитателями зоны, я неотрывно смотрел на унылые берега Волго-Балтийского водного пути. Как-то незаметно мое расплывчатое мнение относительно увиденного и услышанного оформилось в не очень оригинальную, но сейчас очевидную для меня, сентенцию: «Иной раз человеку нужна самая малость, чтобы почувствовать себя счастливым. Например, сходить глубокой осенью на охоту с собакой, как делал герой в только что прочитанном мной рассказе Бунина, или отправиться в захватывающий поход, или достать вяленого леща к пиву, или получить вдобавок к пачке сигарет, приплывшей к тебе по реке в тот момент, когда без курева стало совсем невмоготу, ещё плитку чёрного чая, о которой мог только мечтать».
Возникло желание с кем-то это обсудить. Но, увы, говорить было не с кем. Валера дремал рядом в кресле, а братья застряли в буфете.
Вскоре «Метеор» вышел из заросшего камышом северного залива на безбрежный простор Белого озера, на котором нередки сильные штормы.
Я толкнул Валеру в плечо:
- Просыпайся, море проспишь.
- Какое еще море, - встрепенулся товарищ.
- Вон перед тобой. Смотри, какая красота.
Впереди, по ходу движения судна из-за слоисто-кучевых облаков, брызнул солнечный свет. Был штиль, и темная гладь озера под солнечными лучами стала серебристо-белой, оправдывая своё название.
В 1989 году исправительно-трудовой лагерь был закрыт. Узкоколейку разобрали. Исчез и вольный поселок.

Киев

“Наша улица” №164 (7) июль 2013

Юрий Кувалдин "Сценарист"

Юрий Кувалдин родился 19 ноября 1946 года прямо в литературу в «Славянском базаре» рядом с первопечатником Иваном Федоровым. Написал десять томов художественных произведений, создал свое издательство «Книжный сад», основал свой ежемесячный литературный журнал «Наша улица», создал свою литературную школу, свою Литературу. 

Юрий Кувалдин

СЦЕНАРИСТ

рассказ

Включил телевизор и застыл. Хотя мутило, выворачивало, крутило, колотило, отвлёкся, ввернулся штопором в экран.
У токарного станка стоит токарь Чумаков.
Мастер в синем халате со штангелем в нагрудном кармане спрашивает:
- Ты чего, это самое, Чумаков отказался получать зарплату?
Чумаков, глядя немигающим взглядом прямо в камеру, твёрдо заявляет:
- Я как ударник коммунистического труда и член профкома завода не имею права получать зарплату, потому что у меня две заготовки в этом месяце ушли в брак.
Камера панорамирует пролёт цеха и останавливается, укрупняя портрет Брежнева, на высказывании генсека: "Только тот человек может называться коммунистом, который честным трудом обеспечивает материальное благосостояние страны".
На этом укрупнении Сценарист не выдержал и выключил телевизор.
Открыл глаза. Уставился в мрачный потолок.
Поднялся. Подошел к окну. Раздвинул занавески. Стальной купол накрывал землю, но дождя не было.
Поскреб по карманам, нашел несколько монет, оделся и, не умываясь, поплёлся во двор.
Там жизнь уже кипела. Спустя пару часов всё совсем захорошело.
- Эй, Сценарист, будешь? - крикнул на ухо собутыльник.
Сценарист встряхнул седыми патлами, на губах запеклась пена, кашлянул, буркнул:
- На-а-а-а-ливай…
Сценаристу казалось, что он сам в эти минуты является персонажем собственного сценария, потому что всё здесь развивалось как-то очень приятно, с облегчением движений всего поправляющегося оргазма, когда необычайная лёгкость вдруг подхватывает всего его, и он видит себя в кадре сначала на среднем плане, потом на крупном. Особенно сценаристу нравились крупные планы. С неизменным молчанием, чтобы глаза говорили о глубине мысли персонажа, о его непостижимых взлетах к тайнам человеческой души.  Здесь Сценариста, конечно, заносило. Он понимал, что проще всего увидеть себя Гамлетом, с разрывающими душу родственными хитросплетениями, с возвышенными стихами элитарной литературы. Стихами. Сценарист впал в задумчивость. А почему бы и нет. Хотя Иванов у Чехова не говорит стихами. Это у Александра Сергеевича Грибоедова все говорят стихами. Иванов думает вслух. Это будет плохо смотреться, когда Чехов сам выйдет на сцену и будет рассказывать своими словами о том, о чём думает Иванов. Нет. Условность в том, что персонаж должен излагать свои тайные мысли вслух. Иначе, кто догадается о его утонченных мыслях. Не высказал, стало быть, мыслей нет. В кино это можно, конечно, передать. Молчит герой. А мы показываем, скажем, «Несение креста» Иеронима Босха. Элитарный зритель сразу смекает, что тут и к чему. Мол, глубокая задумчивость вызвана уродливыми лицами вокруг Спасителя, несущего крест. Но так всегда бывало и бывает. Начальнику, а Христа иначе как за начальника, самого главного, простые люди не воспринимают, чтобы править было удобнее, чтобы все его распоряжения неукоснительно исполнялись, его окружают малообразованные, примитивные люди. Почему у тупых людей всегда такие гнусные лица? Не послушаешься? А надсмотрщики на что?! Сразу изымут из пирамиды власти, лишат прав и имущества, а то и посадят, поскольку незаменимых людей нет. Правление из-под палки.
Не помня себя, в доску, в лоскуты, спотыкаясь и падая, доковылял до квартиры и рухнул на раскладушку.

Бывает так, что на полках пусто, не говоря уже о холодильнике, который стоит ржавый в прихожей и служит шкафом для обуви.

В старом московском дворе полукругом расставлены стулья.
Сидят:
Чумаков, токарь.
Сестра его Зазнобинкова (Чумакова).
Муж её Зазнобинков предрайисполкома. 
Их сын Саша.
Его друг Сценарист.
Майор Интендантский.
Даша Интендантская, его дочь - соседка Зазнобинковой.
Второй брат Чумаковой (живёт на втором этаже).

Зазнобинкова.
Господи, как не хватает того, кто когда-то был рядом.
Жизнь пронеслась, как под горку трамвай от вокзала.
Я всё ждала обновлений моих сновидений,
но оказалось, что сон дальновидней моих представлений о жизни.

Саша.
Слышу, стихами теперь говорит моя мама?

Зазнобинкова.
Это тебе показалось, сыночек, спросонья.
Поздно пришёл ты вчера. И немного поддатый…

Саша.
Я уж не помню, как все мы со студии вышли.
С этой картиной без водки никак мы не можем….
Вон Сценарист пробудился. И он подтвердит это дело.

Сценарист.
Вы так прекрасны, Татьяна Петровна, как утро…
Правда, моя голова переполнена бредом.
Мы ведь вчера на заводе снимали две смены.
И оказалось, что токарь - ваш брат, Александр Петрович!

Зазнобинкова.
Надо же! Как тесновато бывает с роднёю.
Всюду они, и знакомых полно по столице.

На кухне полумрак и паутина, как будто бы вуаль висит на окнах. И большой черный паук на тончайших нежных лапках ходит из угла в угол по ней к чернеющим там и тут мухам.
Газовая плита заросла густым бархатным мхом, ибо давно не включалась. Это и понятно. Дойти бы до раскладушки, упасть и пожевать с закрытыми глазами что-нибудь из пакетов.

Чумаков Александр Петрович.
Вот я пришёл на сестру посмотреть этим утром.
Как же давно мы не виделись, Таня, с тобою.
Саша кино про меня в нашем цехе снимает.
Вот как бывает! Племянник расскажет про дядю.

Саша.
Я и не знал, что вы брат моей мамы, дядь Саша.
а Сценарист свой сценарий писал без понятий.

Второй брат Чумаковой (Зазнобинковой).
Я на втором этаже проживаю над Таней,
Ну а встречаемся разве по праздникам, может.

Майор Интендантский.
Я и не знал, что мы все в этой жизни встречались.
Дочь моя рядом живёт, против вашей квартиры.
Я же командую частью, в которой в моём подчиненьи
срочником был Сценарист, просвещая меня самиздатом…

Сценарист.
Да. Я и сам не пойму, как мы знаем друг друга?
Нитка какая-то тянется наших случайных касаний.
Но почему? Для чего? Нужно думать. Непросто всё это.

Сценарист посмотрел на паутину. При его взгляде паучок стал как-то бодро расти, при этом нервно взвизгивая бабьим голосом, пока, наконец, не превратился в многоногую толстую женщину, которая поразила не только самого Сценариста, но даже токаря Чумакова. Баба притопывала паучьими огромными ногами, а рука у нее была одна, похожая на длинный ухват, и скобой этого ухвата была прихвачена, как чугун со щами, готовый к постановке в печь, чёрная, будто выдолбленная и отполированная из мрамора муха, столь изящная в художественном смысле, что, казалось, её изготовил сам Камиль Клодель.
Все оторопели.
Один Чумаков не растерялся. Он взял со станины токарного станка комок концов, окунул их в белую эмульсию охлаждения, и плюхнул бабе на голову. Буквально в ту же минуту баба затихла, как затихают от укола буйные алкоголики в психлечебнице, уменьшилась, и плавно превратилась в нормальную Татьяну Петровну.

Зазнобинкова.
Снилось мне, будто бы сын прикоснулся губами
К сиське моей, как волчоночек к римской волчице.
Грудь моя полнилась животворящим напитком.
Маленький Саша сосал молочко до истомы.

Майор Интендантский.
Танечка, грудь твоя слаще любого нектара.
Я от сосков не могу оторвать свои губы.
Я в виноградник вхожу твой губительно страстный,
Преображаясь в младенца, рожденного тайно вне брака.

Сценарист.
Помню и я ваши груди, Татьяна Петровна.
Я утонул в наслажденьи, не виданном мною доселе.
И в те мгновенья сознал я себя эмбрионом,
в свет выходящим из лона богини рождений.

Зазнобинков предрайисполкома.
Я укрепляю единство семьи постоянно -
дочь Интендантского стала мне милою мамой.
К ней я хожу покачаться на старом диване,
чтоб появился на свет снова маленький Саша.

Даша Интендантская.
Я обожаю объятья любимого брата,
Вашего брата, Татьяна Петровна, другого.
Мы на втором этаже свили гнёздышко ласки,
И ничего нам не надо отныне другого.

Второй брат Чумаковой.
В детстве мы с Таней любили играть в папу с мамой.
Мы научились любви в нашем детстве семейном.
Делали то же, что делали папа и мама, -
Это нам дело казалось весьма интересным.

Чумаков (поёт).
Шумит станочек.
Поёт дружочек.
Слетает стружка,
Как пена с кружки.

Поёт дружочек.
Шумит станочек.
Как пена с кружки,
Слетает стружка.

Больной, вздрагивающий, шаткий Сценарист вскочил, едва не упав, сел за стол, схватил огрызок карандаша и на оберточной бумаге от селедки написал: «Я утонул в наслажденьи, не виданном мною доселе…» И дальше слова «доселе» ничего написать не смог. Застопорило его, онемела рука, в голове была каша. Обрывки сна еще держались на экране памяти, но как-то очень быстро таяли. Если бы картинки шли словами, Сценарист успел бы их зафиксировать. Но слов не было. И даже в тающих снах персонажи шевелили губами беззвучно, как будто на студии забыли под видеоряд подложить фонограмму.
- И ведь стихами все говорили! - воскликнул сам для себя Сценарист.
Стихи он никогда в жизни не сочинял. А тут! Черт знает что!
И так со Сценаристом происходило уже лет тридцать. Придёт феерический сон, смотрит его с дрожью восторга и внимания. А прочухается, всё вылетает из головы со скоростью чиха. А ведь после сценария о рабочем классе под названием "Я б в рабочие пошел", снятого тогда на Шаболовке, он написал еще три сценария для полнометражных художественных фильмов: о шахтёрах, о хлеборобах и о железнодорожниках. Таскал на «Мосфильм» и на студию Горького. Но его рукописи тонули в горах подобных произведений безвестных авторов.
О таких людях говорят, как о вечно подающих надежды. У него был в молодости период взлёта, выражавшийся, в общем-то, в мечтах. И мечты эти он непроизвольно связывал с профессиональной деятельностью. Иными словами, с работой по профессии. Его же подготовил сценарный факультет ВГИКа! Стало быть, Сценаристу нужна должность с зарплатой, причём с хорошей зарплатой, своя комната на студии, свой письменный стол, потому что какой профессионал будет писать в нерабочее время да еще, скажем, дома. Профессионал не спеша дома просыпается, умывается, бреется, съедает яйцо всмятку с маслом на белом хлебе, и идёт к машине. Ведь не будет же профессиональный сценарист ездить на трамвае или на метро! Профессионал работает только на студии в связке с режиссёрами и редакторами. А как же без редактора? Сценарист свой фильм про завод, где Чумакова снимали, десять раз переписывал согласно совершенно справедливым замечаниям сначала редактора фильма, а затем главного редактора студии, а потом уж правил замечания уполномоченного Главлита. Профессионализм требует очень серьезной и кропотливой работы. Никакой отсебятины.
Вот за эти положительные качества Сценаристу предложили работу в Госкомитете по радиовещанию и телевидению. Конечно, здесь ещё послужил этому ходу переезд студии с Шаболовки в Останкино.  Сценаристу никак не хотелось ездить в такую даль. Он жил тогда с женой и с ребёнком на Мытной улицы, и на работу ходил пешком, мечтая о крупных гонорарах и своей машине. На новой работе сценарии писать было не нужно, хотя Сценарист по инерции завершил те, упоминавшиеся сценарии, но, когда ему отказали, он про них забыл. Потому что в комитете царила совершенно иная атмосфера, связанная, прежде всего, с изображением деятельности. Лет пять Сценарист изображал её мастерски, но потом как-то незаметно каждый день отмечался рюмочками, от нечего делать, ведь не будешь же все восемь часов неотрывно перекладывать бумаги с одного угла стола на другой!
Тут Сценарист поднес к глазам карандаш и сказал ему:
- Ну чего ты все пишешь, чего ты всё рыпаешься?! Ну кто возьмет этот сценарий?!
Он с силой швырнул огрызок карандаша в угол, откуда шарахнулся исхудавший фиолетовый кот, не кормленный неделю.

"Наша улица” №164 (7) июль 2013

Коли водка сладка, коли сделалось горьким варенье

ОСЕННЯЯ ДОРОГА ЕВГЕНИЯ БЛАЖЕЕВСКОГО

В душе, уже который день, звучит заключительный, кольцевой сонет гениального Евгения Блажеевского из венка сонетов «Осенняя дорога» в проникновенном исполнении Нины Шацкой на музыку Александра Подболотова. Какая глубина проникновения в суть души человеческой! Осень наступает вдруг. Однажды ты понимаешь, что впереди у тебя осталась только зима. Жизнь промелькнула, как одно мгновенье. Пора идти к святым местам, переосмыслить прожитую жизнь. Признаться себе в том, что судьбу изменить не нельзя. Эх, молодость!  Беспечность пронеслась и исчезла вместе с несбывшимися надеждами. Я переживаю печальный жизни путь вместе с поэтом. Повторяю как заклинание слова:

По дороге в Загорск понимаешь невольно, что осень
Растеряла июньскую удаль и августа пышную власть,
Что дороги больны, что темнеет не в десять, а в восемь,
Что тоскуют поля и судьба не совсем удалась.

Что с рожденьем ребенка теряется право на выбор,
И душе тяжело состоять при раскладе таком,
Где семейный сонет исключил холостяцкий верлибр
И нельзя разлюбить, и противно влюбляться тайком...

По дороге в Загорск понимаешь невольно, что время -
Не кафтан и судьбы никому не дано перешить,
Коли водка сладка, коли сделалось горьким варенье,
Коли осень для бедного сердца плохая опора...
И слова из романса: "Мне некуда больше спешить..."
Так и хочется крикнуть в петлистое ухо шофера.

«Осенняя дорога» Евгения Блажеевского - это дорога покаяния, исповедальная дорога. На протяжении всей жизни и мне часто хотелось спрятаться от леденящего ветра окружающего мира в уютной «берлоге», скрыться от скучного «ничтожества быта». Чувство вины постоянно тревожащее душу, не даёт покоя. Как точно чувствует и передаёт интонацию поэта Нина Шацкая! К святым местам шли паломники. И я пошла за ними, повторяя бесконечное количество раз: "Мне некуда больше спешить..."

Маргарита ПРОШИНА

ДОСТОЕВСКИЙ. КРАТКИЙ КУРС

Я всех, стоящих рядом со мной, заражаю литературой. Федор Достоевский тоже всех подряд заражал литературой. В “Дружбе народов” № 8 за 1996 год была напечатана моя повесть “Поле битвы - Достоевский”. Человек всегда живет при своей жизни, и при своей жизни читает Достоевского, Гомера, Андрея Платонова, Кафку, Джойса и меня - Юрия Кувалдина.  Это бы сказал и Аполлон Григорьев. Кстати говоря, на его похороны, самые бедные и бездомные, явились его приятели Достоевский, Аверкиев, Страхов, Вс.Крестовский, композитор Серов, генеральша Бибикова и несколько его сожителей из долгового отделения. Честное слово, Достоевский мне ближе Толстого. Миллионы людей жили в одно время с Достоевским. Миллионы исчезли, а Достоевский жив. В России действуют другие законы вопреки установкам экономистов: законы Достоевского, Ломоносова, поскольку Россия - страна литературная. Молодым авторам я говорю: будь любезен прочитать 32 тома Федора Достоевского, только тогда пиши о том, как в избе пьянствовали колхозные мужики. Но не стоит писать так длинно, как это делал он. Тут можно скрестить Достоевского с Чеховым. Достоевский как-то заметил: “Я пишу длинно, потому что у меня нет времени написать коротко”. В русской литературе, подумал я, в качестве главного героя почти всегда выступают - деньги. Вот и все герои Достоевского всегда кому-нибудь должны или собираются просить в долг.

Юрий КУВАЛДИН

Григорий Сухман "Сирень на фоне Матвея и без" рассказ

Григорий Александрович Сухман родился в 1950 году в Астрахани в семье интеллигентов, там окончил с отличием школу и мединститут. Работал в Белгороде, Харькове, последние 20 лет - в Иерусалиме, специалист-анестезиолог, 3 детей и 4 внуков. Опубликованы 2 книги из трилогии "Охламон" (закончены ещё в 20 веке), стихи с прозой "Зоопарк", путевые заметки в израильских русских СМИ, критика - в ИЖ ("Иерусалимский журнал" №30) и др. В "Нашей улице" публикуется с №136 (3) март 2011.

Григорий Сухман

СИРЕНЬ НА ФОНЕ МАТВЕЯ И БЕЗ

рассказ

             
 

На высоком берегу речки Марковки была устроена в своё время одна из крепостей засечной полосы, чтоб татар на север не пускать да между набегами за степью присматривать. Из той крепости город Марков и вырос со всеми положенными большому городу приложениями, например - жителями. По правде, водилось там население и до крепости, оная и была призвана его от злыдней, собственно, охранять, но, как утверждают умные люди, что охраняем, то и имеем, так что их разом и поимели - одёжка с оброками разными для служивых была на их совести и плечах, благо, природа этому не препятствовала. Помалу и сами подзащитные в стражники подались - чем они хуже пришлых-то? Прошло почти триста лет, за это время, помалу, все перемешались\переженились, и потомкам нечего стало делить, кроме должностей, только вот освоенную землю хозяева добровольно покидать отказались. Более того, вместо хибарок отстроили себе помалу кирпичные дома с усадебками, сплошь обсаженными сиренью. Как она благоухала после майских дождей! Как им завидовали жильцы пятиэтажных небоскрёбов на горе! Одна из когда-то охраняемых деревенек, Куравлёвка, не только в черту города вошла, но в годы расцвета промышленности стала просто центром Маркова, вдоль неё трамвайную линию через куравлёвский склон проложили параллельно речке, что плавно приводила к центральному рынку, магазинам и учебным заведениям. Одна из остановок называлась "Станция скорой помощи", почти все выходящие на ней устремлялись к скромной Куравлёвской церквушке, на бывшей территории которой станцию и построили. Она не на что не претендовала, будучи домашней, маленькой по сравнению с городским собором, который за невостребованностью был изъят под Органный Зал. Её не трогали до момента, когда забрали соседнюю пустошь , мотивируя решение тем, что забота о заболевшем населении важнее  заботы о бывшем населении, нашедшем приют в мире получше и посправедливее покинутого. Объявились, конечно, несогласные контры, чьи родственники были там ранее захоронены, но им пообещали кары земные и небесные с компенсацией: бесплатным переносом могил. Несогласными, короче, пренебрегли…

Собственно, станция скорой помощи - это кирпичное двухэтажное здание с высокой антенной и двориком для стоянки троицы "РАФиков", укомплектованных носилками и, разумеется, кадрами, которые решают всё - по образному выражению одного отца народов. Подготовленных людей, кадров этих самых, совершенно и хронически  не хватало. Не держались они за эту работу, хоть ты тресни!  Им оклады повышали, их детей в ясли с детсадами вне очереди устраивали, и путёвки в дома отдыха за 7 процентов стоимости выдавали - ни в какую!..Впрочем, как во всех правилах, и тут были исключения,"задержавшиеся":диспечер Виолета, имя которой как нельзя кстати подходило к накипи сирени вокруг - её зычный, прокуренный голос в любое время суток выдёргивал персонал из тёплых мест как магнит железо, собирая бригаду на выезд, девушки Вали, фельдшерицы, и шофёра-санитара Матвея. Остальные мельтишили, ежемесячно коллектив менялся как узор в калейдоскопе. Врачей из больниц города в приказном порядке назначали туда работать дежурантами с... "целью повышения квалификации". Соответствовало истине обратное утверждение, ибо перевод врачей стационара их уровень знаний снижал до фельдшерского - большего и не требовалось... Выпускники медучилищ, распределившись на эти подстанции, отбывали законные три года повинности - и не более того. Лишь девушка Валя оказалась исключением. Она всегда представлялась именно так: девушка Валя, но исключительно мужчинам, всеми местами давая понять, что не прочь с ними познакомиться, но исключительно в серьёзных целях. Для прочих Валентина представлялась так: фельдшер Стекольникова, не улыбаясь. Своей сексуальностью она просто била наотмашь, и все, имевшие с ней дело, знали, что ДЕВУШКУ трогать нельзя, ибо естественный интим, в "женское место"- только для суженого, который её под венец поведёт, а для забав есть в организме другие места, например, начало и конец пищепровода: таковы были правила игры, и стороны их соблюдали неукоснительно - по определению. Несуженные пользовались этим... так и подмывает сказать "по предварительной записи", но - нет: ничего компромитирующего, кроме фактов, известных, и сирени, не было. Достаточно было переморгнуться с кем надо.

Это устраивало обе стороны, Валентина предавалась разврату без греха и досыта, хронически оставаясь "девушкой". Самым активным потребителем её услуг был шалопай Мотя.Так все сотрудники о тридцатипятилетнем гуляке Матвее думали, не вдаваясь в подробности, что это ему совершенно ни к чему. В те высоконравственные времена такая секуальная ориентация не афишировалась, посему заниматься на работе таким важным делом было рискованно, статью можно было запросто схлопотать за содомский разврат... Но ведь если хочется, то можно, только бы лишние глаза не видели - для этого идеально подходили рабочие лошадки рижского автозавода, ждущие на станции ночной вызов, днём-то нагрузка на них была поболее и не позволяла простаивать.

Виолета строго следила за моральным обликом сотрудников и в одну машину эту парочку не назначала, считая себя эталоном красоты и морального облика, в чём сотрудники дружно сомневались, не сообщая об этом ей лично. Считалось, что про её интрижки с Игорь Иванычем, главврачём, в его кабинете, никто не знает, даже она. Да и кому охота портить отношения с начальством на работе? Если диспетчер замечала  через окно во двор что-то необычное, тут же по громкой связи сообщала о своих подозрениях: "Водитель машины 58-35, кузов раскачивается, примите меры"! Это был "РАФик" Матвея, наполненный любовными отношениями. Но реакции обычно не было. Однако были дежурства, когда просили прислать машину скорой помощи только с ЭТИМ шофером, всегда вызывала одна и та же женщина, страдавшая приступами головной боли, а когда событие повторяется, невольно напрашивается вопрос: в чём сила магическая от присутствия в бригаде именно Матвея? Но связь явно была, и доказывалась она Виолетой с выпученными зенками - именно ей принадлежал приоритет в расследовании этого странного явления: после покачиваний машины Моти категорически отказывался выезжать на лечение этой женщины,ссылаясь на неисправности в машине, что вело к жалобам со стороны населения, больного головой... И Виолета доказывала это прямо в лицо Матьке, опираясь на прикрытие закона. Только однажды Матвей высадил дверь в кабинет главного врача прямо в середине интимной связи тoго с дородной диспетчершей и с улыбкой спросил: "Так что лучше - с главврачом на работе *****ся или кузов машины раскачивать?"…Его даже не привлекли за порчу имущества, а о намёках во время его дежурств перестали и вспоминать… Жизнь возвратилась на круги своя.

За палисадниками и заборами громоздилась сирень, как ни ломали её прохожие, она сохраняла женственную округлость, озаряя всю улицу фиолетовыми да белыми шарами, цвела, заполняя своим запахом всю весну, во всех её проявлениях, а люди поделились на три категории: подчинились ей, завидовали или оставались безразличными к приходу этого времени года с его понятными всем атрибутами.

Иерусалим

“Наша улица” №164 (7) июль 2013