"ОДИН НА ТРИ ДЕРЕВНИ" рассказы ("КУДРЯВАЯ КЛАВА С ВОРОНЕЖСКОЙ УЛИЦЫ", "ОДИН НА ТРИ ДЕРЕВНИ")

Клава живет на Воронежской - в большом угловом доме напротив таинственного подземелья, куда по утрам устремляются двуногие из всех окрестных многоэтажек и куда в поисках тепла и чего-нибудь съестного забегают некоторые из ее сородичей. Но, судя по их недовольному и ошарашенному виду, поживиться там нечем, а пинок под хвост или в бок получить очень даже просто...
Близкими родичами Клава признает только таких же, как и сама, маленьких черных пуделей, которых можно почти не опасаться. Обидно только, если двуногие, выводящие своих холеных любимцев на прогулку, не подпускают их к хромой и грязной бездомной собачонке...

"КОРОТКО ЛЕТО В ПЕРЕДЕЛКИНЕ" заметки отдыхающего литератора

Прозаик и драматург Юлий Анненков, автор романов "Флаг миноносца", "Штурманок прокладывает курс", пьес "Севастопольский вальс", "Сердце балтийца", "Полярная звезда", "Южный крест", множества повестей и рассказов, в прошлом боевой офицер Военно-Морского флота, капитан второго ранга. В 1941-м, студентом 4-го курса легендарного ИФЛИ, добровольцем ушел на фронт. Начав рядовым, почти всю войну прослужил в морском полку на сухопутных фронтах, иначе говоря - в морской пехоте. Награжден многими орденами и медалями.
День Военно-Морского флота (его отмечают в последнее воскресенье июля) Юлий Лазаревич...

"ЖИЗНЬ КАК ТЕКСТ" о творчестве Елены Скульской

Несколько лет назад в столичном писательском клубе (ЦДЛ) прошла премьера литературного спектакля “Однокрылый рояль” - по готовившемуся тогда к публикации одноименному роману Елены Скульской. В спектакле, оказавшемся неординарным событием сезона, поэтесса исполняла свою собственную роль (представлений, где на театральной сцене действует автор, Москва, полагаю, не помнила с 20-х годов - со времени, когда Владимир Маяковский играл себя самого). Все остальные персонажи изображал актер и художественный руководитель Таллиннского русского драматического театра Эдуард Томан, поставивший этот литературный спектакль.
Сценические монологи Елены Скульской...

Виктор Кузнецов-Казанский "ГИППОКРАТ И АПОЛЛОН" эссе о том, как врачи стали писателями

Что общего между столь разными писателями, как Конан Дойль, Шиллер, Рабле, Буссенар, Кобо Абэ, Даль, Аксенов, Лем, Моэм? А вот что...
Был в советское время такой тест на эрудицию: "Назовите четырех писателей-врачей". Одного называли все - разумеется, Чехова. Дальше, увы, начинались затруднения. Впрочем, довольно часто вспоминали Булгакова с его ранними рассказами из собственной практики. Читатели постарше отыскивали в памяти Викентия Вересаева, чья слава началась со скандальных "Записок врача". На четвертой же фамилии спотыкались почти все... Хотя можно было назвать любого из перечисленных выше, и еще многих других.
Только среди литературных знаменитостей врачей...

Кирилл КОВАЛЬДЖИ "МОЯ МОЗАИКА"

"Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной..." - с большим основанием, чем Бродский я повторяю его слова. Я и старше, и живу дольше, и разнообразия было не занимать. Конечно, личность Бродского, его характер, судьба отмечены печатью исключительности, в то время как пишущий эти строки подобным похвастаться не может и, благополучно добравшись до почтенного возраста, откровенно признается, что предъявлял к себе и жизни обыкновенные требования. Нормальные. И, хотя век мало тому способствовал, все-таки жизненную норму выполнил. Еще в отрочестве я пережил самую масштабную из войн - мировую, отчего навсегда стал абсолютным приверженцем мирной и естественной жизни.Писатель - и нормальная жизнь? Как-то не по-русски. В России поэтов или убивают, или они сами себя приканчивают. Недаром Кюхельбекер в ХIХ веке в стихотворении "Участь русских поэтов" написал:
Горька судьба поэтов всех времен;Тяжеле всех судьба казнит Россию...
а в ХХ веке подтвердил Волошин:
Темен жребий русского поэта...
Трагическая традиция стократ увеличивает силу таланта. Знаю, знаю...Но - не хватит ли? Не хватит ли в отечестве катастроф...

Эмиль СОКОЛЬСКИЙ "МЕЖДУ ГОРЕЧЬЮ И КРАСОТОЙ" О творчестве Кирилла Ковальджи

Чем больше любишь поэзию, тем больше её знаешь и, со временем, всё меньше делаешь в ней открытий, – я говорю о «новых именах». И всё чаще думаешь: как же трудно создать нечто новое! Формальные поиски часто оборачиваются надуманной усложнённостью, демонстрацией филологических упражнений и «мастерства стихосложения», холодной интеллектуальной игрой, идущей от самолюбования и самовыражения; следование традициям классической поэзии – обычно стремлением к банальному здравому смыслу (тут и быт, и публицистика, и боль о бедах России, и, в конце концов, игры с этим самым смыслом, т.е. постмодернизм). И в первом, и во втором случае не отыскать, как правило, ни новых тонов и полутонов, ни новых – «высших» смыслов, под знаком которых проходит вся великая поэзия ХIХ и ХХ веков, ни нового художественного видения, возможного лишь при условии движения внутрь, а не вширь.
На первый взгляд, не отыскать этого и у Кирилла Ковальджи, поэта по языку достаточно традиционного, ясного, безэффектного, сдержанного. Но Ковальджи стал для меня одним из самых дорогих, из самых важных открытий, постоянным источником душевного подъёма и даже восторга: говорю в самом широком значении этого слова, отнюдь не в узко-эстетическом. Более того, мне кажется, что его стихи выходят за пределы «литературного поля» – они естественны, органичны и прекрасны, как сама природа; они растворены в воздухе – как строки Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Есенина, Мандельштама… Конечно, я мог бы познакомиться с Ковальджи...

Кирилл КОВАЛЬДЖИ "МАНДЕЛЬШТАМ. СТОЛЬ ДОЛГОЕ ОТСУТСТВИЕ" эссе

Я в институте считался знатоком поэзии, но не имел никакого представления о Мандельштаме. Дело было в начале пятидесятых годов. Как это могло произойти? Институт был ведь не простой, а Литературный, битком набитый поэтами разных поколений, тот самый, расположенный на Тверском бульваре, в доме Герцена, во флигеле которого некоторое время жил Осип Эмильевич, о чем теперь свидетельствует мемориальная доска.
Вы думаете, сведущие боялись произносить его имя? Может, и побаивались, но главное было куда грустней и постыдней: Мандельштам к тому времени был давно и прочно забытым поэтом! Знали же мы Гумилева, я шпарил наизусть десятки его стихотворений, Федя Сухов был обладателем двух невесть как сохранившихся сборников Бориса Корнилова - я их, естественно, читал и перечитывал. Меньше, но все-таки знал Павла Васильева. И Гумилев, и Корнилов, и Васильев были созвучны, так сказать, основному течению советской поэзии: Тихонов, Смеляков, Гудзенко так или иначе учились у них, а вот Мандельштам совершенно выпадал из тогдашних поэтических параметров...