КАЖЕТСЯ

Этот скажет что-то умное, а потом покажет для не понимающих язык, а реагирующих только на картинки, кажется, таких ныне большинство, но замечание это без упрёка, и даже без лишнего намёка на несостоятельность современников в дешифровке письменного текста, хотя при виде страницы Канта люди падают в обморок, не в состоянии понять ни одного слова, отважиться на это может не каждый, хотя если окажут должное внимание, то покажет себя во всей красе, ибо мир XXI-го века в постсоветской России под вертикальным управлением социальных низов начал существовать только по одёжке, остальное не требуется, а то «что ты сказал», да ничего не говорил, подразумевал, зал опустел, переполнился вокзал, как только же этот тому скажет, тот его сразу строго накажет, мол, держи язык за зубами.

 

Юрий КУВАЛДИН

 

ПЕРЕЖИВАТЬ

Что за страсть, не жить, а переживать, день прошёл и слава Богу, причем, приходится переживать всё подряд, добродушное и строгое, мрак и маразм, белое и красное, важное и напрасное, в общем клубке переживаний оказываемся в ликовании или страдании, кому что нравится, и вовсе не исправиться от перехода из одного состояния в другое в поисках, разумеется, покоя без переживаний, стенокардийных стенаний, чтение вслух Александра Блока, вот морока-то, слёз и всхлипов на грани разлуки, с мукой любви в руках, попусту обретённой на десять минут, влюблённых, разводящихся сразу, как только в глазу у друга замечена пылинка, ворота даны для того, чтобы в них упираться рогами, без полива завяла на подоконнике в горшке былинка, горе-горюшко, мыкаться, тискаться, дурь и одурь, переползать изо дня в день, тень наводя на плетень.

 

Юрий КУВАЛДИН

 

ПАСТЕРНАК ПЕРЕЛЬМУТЕР КУВАЛДИН

ПАСТЕРНАК ПЕРЕЛЬМУТЕР КУВАЛДИН

На снимке (слева направо): поэт Вадим Перельмутер и писатель Юрий Кувалдин в усадьбе поэта Петра Андреевича Вяземского Остафьево под Москвой у памятной стелы Николаю Михайловичу Карамзину. 1993 год.

 

Ну а когда я сам, Юрий КУВАЛДИН, приехал к Пастернаку, уже теперь не помню, но тоже после скандала с присуждением ему Нобелевской премии, шум стоял в читающей Москве жуткий, а я настолько был любопытен, что поехал в Переделкино. Мне было лет 12-13. Сквозь прозрачный штакетник увидел в огороде человека в плаще, в сапогах и в кепке, с лопатой в руках. Думаю, работник какой. Я даже фотографии Пастернака не видел тогда. Да, помню, день был пасмурный. А рядом с человеком стоит высокий юноша с тетрадкой в руках. Работник увидел сквозь штакетник меня и крикнул: "Мальчик, вы тоже со стихами ко мне?" Я сразу понял, что это и есть Пастернак. Я быстро прошел, даже пробежал в калитку, по дорожке к Пастернаку. Юноше, который был прежде меня, Пастернак сказал: "Вы хороший поэт. Пишите дальше и не забывайте мне показывать". Потом Пастернак взял мою тетрадку. Быстро прочитал и тоже похвалил меня, сказав потом, что со стихов я постепенно перейду на прозу. Тогда я сразу не понял этого. А теперь понимаю, мои стихи были тяжеловесны и длинны, как оды Ломоносова. Я и подражал Ломоносову, поскольку моя школа помещалась в здании бывшей Славяно-греко-латинской академии. От Бориса Леонидовича Пастернака мы с юношей вышли в состоянии эйфории. Восторженно разговорились, познакомились. Это был Вадим ПЕРЕЛЬМУТЕР. 

ЦВЕТ

Цвет диктует настроение, часто неважное, как песнопение в успение рыжеющей природы, когда, казалось, не было восхода, а продолжалась фиолетовая ночь, со свинцовым налётом, такого цвета бывают переспелые сливы, когда от дождей поржавели железные отливы на окнах, соткана охра с ворохом меди, дрожащей осины трепещут кармины, в пруду отразилось чернильное небо с розовым пятном промокашки, то ясно, то мрачно сверкают букашки в тлеющем свете углей потухшего костра запада, а восток наглухо закутался во мрак со слабыми оттенками мокрого асфальта, вслушиваясь в болезненное сокращение сердечной мышцы засыпающей на ветке испуганной птицы.

 

Юрий КУВАЛДИН