ЮНОСТЬ ГЕДЫМИН АННЫ

Нина Краснова

САМА АННА АХМАТОВА ПОЖАЛА РУКУ СВОЕЙ ТЁЗКЕ АННЕ ГЕДЫМИН, ЧЕРЕЗ СТУРУА

(О Гедыминовских чтениях в журнале «Юнсть»)

Новые литературные «посиделки», литературные «чтения» в редакции журнала «Юность» были посвящены Анне Гедымин. Она читала свои стихи из книги «Осенние праздники» и из 8-го номера «Юности», где напечатана подборка ее стихов. Голос у Ани в жизни, как и в поэзии негромкий, тихий, но он доходит до самой глубины души каждого её читателя и каждого слушателя лучше, чем иные самые громкие голоса «горланов и главарей», трибунных «рупоров эпохи», как сказал бы Шиллер.    

Анна Гедымин.

Критик Лев Аннинский написал в своем предисловии к книге Анны Гедымин «Осенние праздники»:
«Входит в жизнь поколение, не прибитое военным временем, не обломанное лагерным режимом, не обкарнанное в выражении чувств ни цензурой нравов, ни цензурой слов».
Анна Гедымин и есть представительница этого поколения и лицо этого поколения, причем прекрасное лицо. А Евгений Рейн сказал о ней на одном из её авторских вечеров в ЦДЛ, что она «поэт великой плеяды классиков всех времен и народов» и «современница Пушкина», то есть она вне времени и вне поколений, а Юрий Кувалдин сказал (и написал), что её поэзия действует на всех «магически».

«Бестолковую, несуразную
Отдаю тебе жизнь свою.
Ни над кем победу не праздную -
Вся зареванная стою.»

«Увидеть тебя мечтала - и умереть!
Но как мне тебя увидеть!»

«И она любила его даже больше,
Чем он не любил ее.»

«Ты пришёл и сгинул вскорости,
Не успевший надоесть.»

Игорь Михайлов, Анна Гедымин, Валерий Дударев.

«Вот уже третье десятилетие (все) вокруг твердят о смерти поэзии. А я этого ну совсем не замечаю, - написала Анна Гедымин во врезке к своим стихам в журнале «Юность». - Всё так же за утренним кофе читаю Пушкина и Бродского, а вечером, перед сном, кого-нибудь из своих современников - Рейна или Кабыш, Кудимову или Лаврентьева… Кибирова или Панкина. А в промежутке пытаюсь рифмовать своё».

Валерий Дударев, Анна Гедымин, Инна Еременкова, Игорь Рутковский, Ирина Алексеева, Татьяна Шведовская, Нина Краснова, Мэлор Стуруа, Анатолий Шамардин, Наталья Арбузова.

Да, кто-то твердит о смерти поэзии и говорит, что поэзия в наше время никому не нужна. А поэзия, несмотря на это, «существует, и ни в зуб ногой», как сказал бы Александр Щуплов, и цветет пышным цветом, как в песне «ой, цветет калина». И не нужна она скорее всего только кому-то из тех, кому она не нужна, а кому она нужна, тому она нужна и сейчас, как когда-то раньше.  
Александр Кушнер когда-то говорил, что и стихи о любви уже никому не нужны и что их не стоит писать. И некоторые издатели говорили не только всем, но и Ане Гедымин то же самое. А Владимир Вишневский (может быть, в шутку, а не всерьёз) писал в одном из своих стихотворений, что стихи о любви - это «архаика, и скоро их не будет». Но Аня, как крыловский кот Васька, слушает, да ест, то есть, вопреки всему, пишет и пишет стихи, в том числе и о любви, и её стихи нужны людям, всем, кому нужна, а не нужна поэзия, в том числе и её коллегам, в том числе и тем, которые пришли на «посиделки»: главный редактор «Юности» поэт Валерий Дударев, его заместитель писатель и критик Игорь Михайлов, авторы журнала Ирина Алексеева, Владимир Мещеряков, Татьяна Шведовская, Наталья Арбузова, Юрий Поклад,  Михаил Пак, Анатолий Шамардин и гость из США легендарная личность журналист Мэлор Стуруа и я, Нина Краснова, автор этих строк, и т.д. Пришел туда и один из поклонников Анны Гедымин, который поклоняется ей уже много лет, сотрудник «Юности», ведущий рубрики юмора поэт Игорь Рутковский, он же «шалун Гео», он рассказал о том, как мечтал увидеться с ней целых тридцать лет и вздыхал о ней (подобно средневековому рыцарю Джауфре де Рюделю, который любит свою Даму сердца на расстоянии, «издалека»), и рассказал, как он бродил по своему району, по Кузьминкам, которые она воспела в своих стихах, и, как говорится, был «готов целовать песок», по которому» она ходила, и надеялся встретить её там, но встретил потом совсем не там, а в редакции журнала «Юность».      

«Знаешь, здесь, в Кузьминском парке,
Горевать совсем не гоже -
Жизнь исправно шлёт подарки
Вот таким, как мы, прохожим.»

«Ну почему, почему, почему так глуп
Самый умный и самый необходимый!»

Мэлор Стуруа послушал стихи Анны Гедымин и сказал:
«Это великолепно! Я всё больше убеждаюсь в том, что женщины пишут о любви лучше, чем мужчины, и намного тоньше и проникновеннее, чем они. Мужчины эгоисты и пишут в лоб, прямолинейно, без оттенков: «Я тебя люблю! Я тебя любил…  И всё!» - «Как например, Пушкин: «Я вас любил. Любовь еще, быть может, в душе моей угасла не совсем…», - выкрикнул кто-то. - «А женщина может не говорить в стихах «Я тебя люблю», но она пишет с такими нюансами, с таким анализом чувств, что ты и без этих слов видишь - она любит своего героя». Так пишет и Анна Гедымин.
У неё в жизни были разные романтические истории. Одну из них она рассказала, по просьбам присутствующих. Историю про одного своего поклонника, который попался ей в поезде по дороге в Коктебель. «Я вошла в вагон, весь какой-то такой грязный, загаженный. Я села у окна. И вдруг «передо мной явился он» - капитан первого ранга, красавец в морской форме, с погонами… Настоящий капитан!» - «Настоящий полковник?» -  «Нет, капитан, а не полковник. Он меня накормил, напоил. И всю ночь… читал мою книгу, мои стихи. И потом пришёл на мой вечер в Коктебеле, где я выступала… а потом предложил мне руку и сердце и предложил мне немедленно поехать с ним туда, где он живет, в Северодвинск… Но я не поехала с ним, потому что я - пацифистка, а он - военный человек». -  «И он поехал туда, где он живёт, один, без тебя, двинулся в свой Северодвинск?» - «Да». - И ты не сказала ему: «Капитан, капитан, улыбнитесь»? И он уехал не солоно хлебавши, солоно не похлебавши. Ты разбила ему сердце, и он остался несчастным на всю жизнь… И, может быть, утопился в море…» - «Или ушёл в дальнее плавание…» - «Беспрецедентная история!»
А стихов никто из поклонников не писал Анне Гедымин? Анна вспомнила одно двухстишие одного поэта, имярека:

«Простите, Анна Гедмин,
Что я был пьян и надымил.»

А я вспомнила и прочитала свой экзерсис, посвящённый Анне Гедымин:

«Не отворачивайте, гады, мин
от поэзии Анны Гедымин.»

А Анатолий Шамардин сказал, что «для поэзии нашего времени, в том числе и для поэзии Анны Гедымин, применима методика жителей Древнего Тибета»: чем выше ты находишься над землей, и чем холоднее климат, в котором ты находишься (то есть атмосфера вокруг тебя), тем больше твой организм вырабатывает теплоэнергии, которая называется «пламя Древнего Тибета». Таким пламенем является и теплоэнергия поэта, которая способствует расцветанию поэзии в его душе.       

Анна Гедымин - коренная москвичка, из семьи инженеров, своей родиной она считает Арбат:

«У других если родина - значит луга, перелески,
У меня - коммуналка, Арбат сквозь дыру в занавеске.»

Анна окончила факультет журналистики МГУ, стихи начала писать на первом курсе. Печаталась… где она только не печаталась. И в «Литературной газете», и в «Литературной России», и в «Московском комсомольце», и в «Вечерней Москве», и в журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Юность», «Октябрь», «Огонёк», «Арион», «Работница», «Крестьянка», «Наша улица», «Дети Ра», «Зинзивер», и в альманахах «Континент», «Кольцо А», «Истоки», «Эолова арфа» и т.д. Она - автор шести книг стихов: «Каштаны на Калининском» (1985), «Осенние праздники» (2012) и т.д. Пишет не только стихи, но и прозу. Но прозу она пишет не потому, что «лета» клонят её к этому суровому жанру (какие у Ани лета?), а потому что в стихах поэт может выразить то, чего не выразишь в прозе, а в прозе - то, чего не выразишь в стихах.

Предки Анны были по одной линии - из литовско-польской династии Гедыминов, которых в царское время сослали в Сибирь, потому что они поддерживали восстание Костюшки за независимость, против царской России, а по другой линии - из рода русских священников… есть у неё и немецкие, и еврейские, и греческие корни.
Во время революции кто-то из её родственников служил у красных, кто-то - у белых… был даже один левый эсер, который потом перешёл на сторону революции и получил орден Ленина…
В стихотворении «Будто видела - помню об этом дне…» Анне Гедымин снится сон о том, «как красные входят в город» и как один из красных, её предок, «победитель», мчит «на гнедом коне», а наперерез ему мчит другой её предок, один из белых, который падёт в бою между красными и белыми (от сабли своего родственника). 

«Я поповская правнучка - и княжна,
На конюшне прапрадед мой был запорот…
Так - о боже! - что чувствовать я должна,
Если снится мне: красные входят в город?..»

Валерий Дударев задал Ане «провокационный» вопрос:
«А как ты повела бы себя, если бы увидела: «Красные входят в город»! Например, в Москву? (Как бы ты повела себя среди белых и красных, если у тебя свои и не свои среди одних и среди других?)»
Аня задумалась, пожала плечами, сказала: «Я повела бы себя  индивидуально с каждым из них. И уж точно - не как в анекдоте: «Где тут свои?».
Скорее всего она молилась бы «за тех и за других», как Волошин. Но не за всех, а за кого сама пожелала бы. Кстати, у Анны есть стихотворение: «Я руки верным людям жму - врагу и другу». Оно не о красных и белых, но оно о своих, которыми могут быть и друзья, и враги. 
Валерий Дударев сказал: «Делёжка людей на красных и белых не ведет ни к чему хорошему и искажает историю. А поэт через свой генетический код понимает в этом больше, чем мы можем понять. Не зря Евгений Евтушенко писал:

«Слава богу, есть литература -
Лучшая история Руси».

И не зря Лев Аннинский писал, что «для поэзии - самый счастливый шанс: сопрячь несопрягаемое». Анна Гедымин умеет делать это.
Под конец она прочитала еще несколько своих стихотворений, нон-стопом:

«Скорее всего я была отвратительной дочерью,
Но хуже всего, что не есть, а была.»

«Живу - принцесса вполне престижных кровей -
В своей запущенной башне многоэтажной.»

«С утра на лестнице - совсем не шахматный мат.
Звонит подруга о путешествии в Канны.
Светает поздно, потому что февраль - не март.
На кухню уже не заходят отчаившиеся тараканы.»

«Ты для меня
Больше, чем беда…»

И т.д.
И одно стихотворение, которое пользуется особой популярностью в Интернете: «Спасибо, судьба, за нежданную милость…  Я знаю теперь, что я многое знаю…»
Прочитала она и свое стихотворение «Ангел»:

«Не плачь, мой ангел!
…знаешь, мир, данный нам в ощущенье, в целом неплох,
Да и жизнь пока не исчерпана, извините.
Я еще удивлю тебя, рассмешу тебя, видит Бог!
Я еще помогу тебе, не печалься, ангел-хранитель!»

Валерий Дударев предложил всем ответить на два вопроса: какова тема и какова идея поэзии Анны Гедымин? Кто-то сказал: тема - любовь, а идея - спасение человека любовью.
Ирина Алексеева ответила одна за всех, опираясь на стихотворение «Ангел», взяв его за основу:
«Тема - помощь лирической героини своему ангелу-хранителю. Помощь не ангела героине стихов, а её помощь своему ангелу. Моление не о том, чтобы он помог ей, а чтобы она помогла ему.
Идея - человеческое милосердие и жалость героини к своему ангелу и к своему возлюбленному (который и ангел, то есть не человек, и человек, то есть не ангел), и сочувствие ему - не себе, а ему. Она сочувствует ему в том, что он любит ее «и разлюбить не умеет» (а значит - страдает). Трагедия тут в чем? В том, что если ты любишь кого-то, ты боишься потерять того, кого любишь. И в том, что мы проживаем жизнь, но так никогда и не узнаем, кто придумал эту трагедию».
А Стуруа сделал своё заключение к теме и идее «ангела»:

«Ангель-хранитель, нуждающийся в моей помощи…
Так какой же ты тогда к чёрту ангел-хранитель?»

(Кстати, у меня в книге «Четыре стены» есть стихотворение «Церковь в Вильнюсе», где я пришла в церковь просить помощи у Господа Бога, а увидела, что ему самому нужна моя помощь и что он с иконы молит меня о ней, и я сделала пожертвование в «помощь церкви, в помощь Христу». Но у меня речь идёт не совсем о том, о чем у Анны Гедымин. Хотя у нас с ней у обеих звучит в стихах тема помощи своему хранителю и спасителю и идея милосердия к нему. - Н. К.)
Инна Кабыш когда-то написала, что в отличие от других сестер по перу Анна Гедымин умеет писать «в состоянии счастья».
Но она умеет писать и в состоянии несчастья, тем более, что для неё счастье нередко оборачивается второй стороной медали. У Гедымин много грустных стихов, и их куда больше, чем весёлых. Она даже своего возлюбленного называет «несчастье моё». А главное счастье для неё - это творчество, потому что в основе творчества - инстинкт «борьбы со смертью», и когда поэт воплощает в Слове свою дущу и свою жизнь, он спасает себя от смерти, обеспечивает себе бессмертие, если он настоящий поэт, а Анна - поэт настоящий.
«Аня, твои грустные стихи так трогают меня, что они вызывают у меня слёзы», - призналась ей одна гостья «посиделок».   
А Мэлор Стуруа сказал с величественной торжественностью: «Когда Бетховену говорили, что его музыка вызывает слёзы у людей, он говорил: «Мне не нужны ваши слёзы - мне нужны аплодисменты!» -  И все присутствующие во главе с ним наградили Анну Гедымин бурными аплодисментами, а Стуруа еще и пожал ей руку, а через него ей пожали руку Владимир Набоков, Иосиф Бродский, Анна Ахматова, и все классики XX века, которых он знал и с которыми знался.  И Аня сказала: «Я теперь не буду мыть эту свою руку…»
А Михаил Пак, «придворный художник» и оформитель «Юности», русский кореец, который говорит: «Я - русский, я люблю Есенина и русский хлеб», - тихонько сидел в уголке и рисовал синей пастой на белом листе бумаги портрет Анны Гедымин и нарисовал и преподнес его ей под аплодисменты всех присутствующих и под крики «Браво!». А фотокоррепонддент сфотографировал Анну Гедымин с желтыми цветами в руках, гармонирующими с желтыми и розовыми пионами на её белой кофточке в стиле артнуво, точно такими, как в «расцветшем раю» поэзии.

"Наша улица” №166 (9) сентябрь 2013

Этот чудесный миг так краток

Я с задумчивой улыбкой неспешно шла по красивой новой дорожке с синим эластичным покрытием по берегу широкого залива Москвы-реки, и мне казалось, что эта дорожка никогда не закончится. Солнце как-то особенно мягко и по-детски нежно касалось моего лица, тихий шёпот листвы ласкал слух мой, в абсолютно синей реке отражалась бездна невыносимо синего неба, по которому как бы нехотя передвигались какие-то нереальные, будто нарисованные на заднике сцены лёгкие пушистые облака. Я с наслаждением беззаботного существа прикрыла веки и на минуту остановилась. Мне так остро захотелось, чтобы всё это замерло вместе со мной и длилось, длилось, как будто я нахожусь в необыкновенном театре, и только что поднялся роскошный занавес, представив мне синее небо с синей рекой. Мне ещё только предстоит посмотреть спектакль, но в театре я знаю, сколь долго бы ни длилось действие - оно непременно по законам драматургии закончится. И эта прогулка по аналогии с театром будет иметь конец. Тут город кончился. А там, за мостом, виднелся огромный белый теплоход. Этот чудесный миг так краток. Какое счастье, что я могу изобразить эту картины, остановить время, остановить в движении навсегда в этом своём этюде. Сколько таких мгновений, часов, дней я подхватывала и перекладывала в буквы! Залив, солнце, небо, чайки над теплоходом, шелест кленовых золотых листьев - это ведь театр моей жизни, декорации к моему спектаклю. Я каждой клеточкой почувствовала краткость и хрупкость красоты.

Маргарита ПРОШИНА

собственный стиль художника Александра Трифонова

От Василия Кандинского перехожу к Пабло Пикассо. Человек есть существо копируещее. Родится пустым, как барабан, и начинает сразу копировать. Правда, копированием занимаются самые одаренные. Остальные сразу идут в кабак, пьют водку, и бесследно исчезают с лица земли. Александр Трифонов копировал до тех пор, пока его барабан не переполнился под завязку. Тогда он пустился барабаном под гору, голова закружилась, всё перемешалось, и возник собственный стиль художника Александра Трифонова. Точно так же в своё время катился с горки Пикассо. В подтверждение этого в его музее в Барселоне Александр Трифонов увидел “Менины” - серию из 59 интерпретаций картин Веласкеса. Александру Трифонову нравится имя «Пикассо», и он его произносит с ударом на «кассу»: ПикАссо. Поэтому он так свободно разместил себя спиной к лицу Пикассо на своей картине «Пабло Пикассо».
Пабло Пикассо прямой дорогой ведет к Амедео Модильяни. Там, где жила в приезды в Москву Анна Ахматова, выставлял в 1996-1997 годах свои первые работы художник Александр Трифонов, родившийся 8 сентября 1975 года. Выставлялся в доме на Ордынке, где «мертвецы стоят в обнимку с особняками». Там, где рушились сердца. Амедео Модильяни в 1911 году нарисовал 16 портретов Анны Ахматовой. Заходил сюда Иосиф Бродский, как тень тех мертвецов. А уж дальше идет Голубков Сергей Павлович, приват-доцент, Баталов Алексей Владимирович, пасынок Виктора Ардова, сын Нины Ольшевской от Владимира Баталова, брата Николая Баталова, актера МХАТа, сводный брат Михаила и Бориса Ардовых. И вот Алексей Баталов глазами приват-доцента Голубкова испуганно рассматривал картину Александра Трифонова «Несение креста» на «Легендарной Ордынке». В программе «Вести» этот фрагмент показала корреспондент Галина Фадеева, куда-то исчезнувшая теперь. У Амедео Модильяни была всего лишь одна выставка, и он умер, в 36 лет, непризнанным. Хорошая наука тем, кто суетится отметиться при жизни. Настоящее не признается современниками. Художник обретает славу в веках после смерти. Александр Трифонов не интересуется телом Амедео Модильяни. Александр Трифонов интересуется духом Амедео Модильяни. Дух художника - в искривлении временного телесного мира. Если смотреть на крест, то вертикальный брус (я сколачиваю крест из двух брусков - длинного и короткого), длинный вертикальный брус означает бессмертие художника, жизнь его во всех временах, а короткий горизонтальный брус - это жизнь биологическая в поколении, жизнь современников. Художник никогда не работает для современников, потому что он никогда не был чьим-то современником, перефразируя гениальное стихотворение Осипа Мандельштама. Хотя и для современников тоже, но… Метафорически изобразил в работе «Право на репродукцию» Александр Трифонов Анну Ахматову с младенцем, отсылая по ассоциативному ряду к обнаженным Амедео Модильяни, и к отношениям художника и поэтессы.

Юрий КУВАЛДИН

ПРОЦЕНТЩИКИ

УДАВКА

Тамара Ивановна Орнатская в памяти моей сохранилась. Она нашла в бумагах Анны Григорьевны автограф мужа - список, в котором сам писатель сводит вместе имена нескольких ростовщиков, с которыми он имел дело в 1865-1866 гг. Это был страшный период в жизни Достоевского, его душил кабальный договор с издателем Федором Стелловским... И в это же время он писал «Преступление и наказание». Вот этот документ:

«Заложенные вещи
у г-на Готфридта
Булавка золотая вид "Рак" за 10 р. сер. проц. 5 к. с 2 апреля 1865 г. по 2 февраля 1866 (19 м<ес>) = 15 р. сер.
Золотая брилл<иантовая> булавка за 10 р. сер. проц. 5 к., с 20 апреля 1865 г. по 20 февраля 1866 (10 мес.) = 15 р. сер.
Мои часы с цепью за 38 р. проц. 5 к. с 15 октября 1865 г. {В этот день Достоевский вернулся из-за границы.} по 15 февраля (4 м<ес>) = 45 р. 70 к.
Мелкое серебро за 20 р. проц. 5 к. с 10 июня 1865 г. по ...
Залож<ены> запонки за 2 р. пр<оцентов> 5 к. с 15 января 1866 гг. по ...
Через Праск<овью> Петр<овну> {Прасковья Петровна Аникеева - это мать сына M. M. Достоевского Вани; и мать и сын неоднократно упоминаются в письмах писателя 1860-х гг.} Залож<ена> меховая шубка за 50 р, проц. 5 к. с 25 апреля 1865 г. по 25 января 1866 (9 м<ес>) - 72 р. 50 к.
Ватное пальто за 10 р. сер. проц. 5 к. с 20 мая 1865 г. по 20 февраля 1866 г. (9 м<ес>) = 14 р. 50 к.  

У Эриксан
Залож<ены> серебряные ложки за 15 р. сер. проц. 5 к. с 15 мая 1865 г. по 15 февраля 1866 г. (9 м<ес>) = 21 р. 75 к. сер.   

У г. Павлова
Заложены две вазы за 5 р. сер. проц. 7 к. с 6 октября 1865 г. по 6 февраля 1806 (4 м<ес>) = 6 p. 40 к, Конец».

«Болотный» Достоевский выходил со скрипом. В Коктебеле летом 1978 года я с зам. главного редактора журнала «Звезда» Емельяновым играл в шахматы, а его жена, внучатая племянница святого Иоанна Кронштадтского, Тамара Ивановна Орнатская, сухощавая высокая, коротко стриженая блондинка, усмехаясь, говорила: «Суслов тормозит. Достоевский для него враг народа, ибо он его не читал». Имя и отчество Емельянова, мужа, забыл напрочь. Мы выпивали и закусывали шашлыком, который жарил Володя Купченко под Чёртовым пальцем на Карадаге. Пили сухое виноградное молодое вино, которого притащили в горы в двух огромных бутылях. Мой маленький Саша спал на клетчатом розовом одеяле под алычой. Достоевский, Кронштадский, Волошин, Мандельштам. Орнатская под сухое вино, мы с ней сидели и загорали в сторонке, рассказала о том, что Достоевский в Раскольникова вложил во многом себя, поскольку ненавидел ростовщиков. Кто не знает, что такое ростовщики, поясню - это нынешние банкиры, хватающие за глотку доверчивых заемщиков. Не ходите в банк, не занимайте. Банк - это удавка. Кто такая Алёна Ивановна? Процентщица. Кто такие современные банкиры? Процентщики. Стало быть, на каждого банкира есть свой Раскольников.

Юрий КУВАЛДИН

"Как я рада, как я рада, что вы тоже с Ленинграда" рассказ Валерий Барановский

Валерий Николаевич Барановский родился 17 декабря 1940 года в Хабаровске. Окончил в 1962 году Одесский гидрометеорологический институт, работал как инженер-гидролог в Киеве, а в 1972 поступил в аспирантуру при секторе кино Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии, защитился в 1976 году там же, получил степень кандидата искусствоведения, член союзов журналистов и кинематографистов Украины, киновед, кинокритик, режиссер документального кино, прозаик.
 

Валерий Барановский

КАК Я РАДА, КАК Я РАДА, ЧТО ВЫ ТОЖЕ С ЛЕНИНГРАДА

рассказ

Светлана Игоревна наворачивала пирожные прямо из коробки. Она уминала уже вторую штуку. Ела и утешала себя тем, что вот нашелся, все-таки, мужчина, который не забыл, что восьмого марта женщине нужно приносить цветы или, в крайнем случае, пирожные, и если пирожные, то из «Норда», который считается лучшей кондитерской на белом свете, хотя поразительно недорогой.
Служила Светлана Игоревна в гостинице - дежурным администратором. Простых людей с улицы на постой сюда не пускали, а пускали только из сферы искусств. Лауреаты, конечно, не заезжали - на каких-то пятьдесят клиентов буфетов не полагалось, и телефон стоял на всех один - так что, заработки у Светланы Игоревны были небольшие. Да и вообще, с театральных оформителей, народных режиссеров из глубинки, студяг да командированных из других сфер жизни, много не возьмешь. Но Светлана Игоревна много и не просила - ей нравились не заработки, а общение. И в этом смысле за все годы самой щепетильной и самостоятельной личностью показал себя участник цирковой программы «Полет в Космос», человек с нерусской фамилией Манжелли. Он имел красивые мужские мускулы, носил кружевную сорочку под блестящим, нездешним пиджаком и на афишах обозначался как «3-Манжелли-3». Правда, сегодня Манжелли лишь тонко улыбнулся, когда сдавал ключи, быстро пробормотал что-то невразумительное и не достал из своего большого портфеля ни цветка, ни завалящей конфеты. Светлане Игоревне все эти конфеты были ни к чему, слава богу, не одна живет - с мужем, но, с другой стороны, на веточке сухумской мимозы не разорился бы…
Светлана Игоревна вздохнула и достала третье пирожное. С утра она надушилась, но теперь духи выветрились - какая в них, модных-то, крепость, не то, что в «Красной Москве»! - и в дежурке пахло горьковато-сладким, кремовым. С пирожными пришли воспоминания, но пришла и горничная Карповна. И тоже стала есть.
- Это кто же поздравил-то? - спросила она.
- Из пятого…
- Какой же это? - сказала Карповна. - Такой чернявый, что ли?
- Ну, да… Почувствовал, что я люблю из «Норда», - сказала Светлана Игоревна. - Я еще в юности там паслась. Как суббота, так и пасусь…
- Кавалеры, видать, водили? - спросила дружелюбно Карповна.
- Кавалеры это потом… А раньше сама…
- На всю гостиницу один догадался, - посочувствовала Карповна.
- Какая разница, - сказала Светлана Игоревна. - Мы, между прочим, принимать не имеем права…
- Да, - сказала Карповна, - пока не познакомишься поближе, ни за что не угадаешь что за один…
- Вы «безе» возьмите. Домой снесете, к чаю. «Безе» не портится…
- Вот я и говорю, - сказала Карповна, - раньше думала - врачи-то! А понаехали, смотрю - самые разносчики заразы и есть, шморгают из дому в дом и носют. В номере пылищи-то на два пальца. Огрызки!
- А что им, - сказала Светлана Игоревна, - двое или, там, трое суток поживут и домой…
- И артисты тоже, - сказала Карповна. - Грязь одна… Выходит, рабочий лучше. Рабочий, если выпьет, домой идет. Спать ложится…
- А пьяные драки? - спросила Светлана Игоревна. - Еще и за ножи берутся…
- И не говори!
- Вы ешьте, Карповна, ешьте…
- Да, один, значит, - повторила Карповна. - Всего-то на копейку расходов, а уважительно…
- Ну, при чем тут на копейку?!
- А в пятнадцатом опять водку жрали, - сказала мстительно Карповна. - Мусору!
- Праздник… - сказала Светлана Игоревна. - Карповна, а я ведь чуть за летчика не выскочила. Когда на севере жили…
- Да ну их, летчиков, - сказала Карповна, - нам своих волнений хватает…
Остаток дня Светлана Игоревна просуществовала в одиночестве. Правда, позвонил муж. Но по мужнину голосу она определила, что он по случаю женского дня пил водку и, возможно, даже смешивал с пивом. Поэтому она его не дослушала и занялась телевизором. Передавали концерт, и пел Киркоров, а муж добивался ее снова. Он трезвонил, как будто желал что-то объяснить. Однако Светлана Игоревна знала его уже двадцать лет, и это давало ей право вести себя сурово и решительно.
- Потом, Витя! - сказала она. - Утром ты все поймешь сам и сделаешь выводы. А сейчас спи, потому что я не могу сразу и смотреть, и разговаривать. Ты не беспокойся. Я сижу одна. Нету тут никого, и не предвидится.
Она сказала так, потому что знала: муж - золотой человек и во сто крат лучше ее самой, так как мог в случае чего и простить, а она его, хоть и хотела бы, - ни за что в жизни.
Тем временем начали трещать сигнальные звонки и мигать лампочки на пульте, который установила для бдительности милиция. Это гости возвращались по номерам. Каждый заходил, как полагается, в дежурку и брал свой ключ. Веселых было мало. В чужом городе, после случайных встреч, им снились дети и, часто, жены, и жены - в розовом свете, даже самые скучные и сварливые. Они предвкушали эти сны и торопились.
Последним снова явился Манжелли и вынул из-за пазухи медведя.
- Игрушка, - сказал он. - Нейлоновый. Можно стирать.
- Ой, что вы! - восхитилась Светлана Игоревна. - Я не возьму.
- Возьмите, - попросил Манжелли. - Цирковой медведь.
- Зачем вы тратитесь? - с теплотой в голосе сказала Светлана Игоревна, устыдившись своих странных утренних обид. - А нос у него горбатенький, грузинистый…
- Еле достал, - сказал Манжелли, - их уже сняли с производства.
Сказал и удалился в свой третий номер дикими шагами акробата и мужчины. И под ним даже не скрипнула половица. А когда все стихло, и только на шестом этаже, в душе, грозно и бессонно рокотала вода, в дверях появился монтажник из седьмого номера - Григорий Мармышкин - и шумно втянул воздух своим носиком, который рядом с железными скулами занимал подчиненное положение. Потом вздохнул продолжительно и тоскливо и направился к Светлане Игоревне. Он был удивительно мал ростом, Григорий Мармышкин, и прошло много времени, пока он одолевал длинный стол для посетителей. Но все же, Мармышкин справился с препятствием и тем же неукоснительным образом начал огибать другое - маленький, полированный письменный столик служебного назначения. Светлана Игоревна подумала, было, что гость имеет в виду общественный чайник, который всегда стоял за ее спиной, на подоконнике. Но Мармышкин вдруг круто свернул со своего пути, протянул короткие руки и цепко схватил ее за плечи. Светлана Игоревна испуганно вскочила, и мгновение они стояли друг против друга - она, высокая, пышная и белая, словно питалась одной базарной сметаной, и он - карлик с лысоватой, если глянуть сверху, макушкой и в шлепанцах без задников. А когда Светлана Игоревна обрела, наконец, дар речи, она воскликнула первая.
- Что вам нужно?
- Вас, - отвечал Мармышкин.
- Вы, наверное, сошли с ума! Какое вы имеете право?! Уберите сейчас же руки!
- А если женщина нравится? - спросил Мармышкин и отпустил ее.
- Господи! - ахнула Светлана Игоревна. - Нравится! Вы думаете, я бесплатное приложение к номеру?
- Я ничего не думаю, - сказал монтажник Григорий Мармышкин. - Я уже три месяца здесь живу. Вы понимать должны. Что, от вас убудет?
- Платите за номер, - вдруг визгливо сказала Светлана Игоревна.
Она сама себе удивлялась, но не находила гневных слов, чтобы смять, уничтожить Григория Мармышкина, вогнать его в землю, заставить испариться, исчезнуть. И, наверное, поэтому потребовала с него плату за номер.
- Утром, - сказал Мармышкин.
- Нет, сейчас!
- Я сказал утром, - устало возразил Мармышкин. - А будете давить, я по безналу жить стану.
Он обеспечил себе последнее слово и медленно отступил к двери. Задержался там на минутку. Посмотрел на самолетное расписание. Сказал:
- До Киева полста баксов… Ничего себе.
И его не стало.
Светлана Игоревна даже зажмурилась, а когда открыла глаза, на месте Мармышкина стоял Манжелли.
- Здесь был шум, - сказал он.
Светлана Игоревна пожала плечами.
- Тогда я пойду спать, - сказал Манжелли. - У меня завтра полет к звездам, и сегодня вся эта гадость приснится… Пожелайте мне ни пуха…
- К черту, - машинально сказала Светлана Игоревна.
- Опле! - ответил Манжелли и пошел смотреть свои ненормальные сны.
В последующие дежурства, во вторник, четверг и пятницу, Светлана Игоревна услышала несколько интересных рассказов. Их поведали ей гости, которые заказали международные переговоры от двадцати трех ноль-ноль.
И первый рассказ был об одном профессоре.
«Вот у вас пальчик болит, Светочка, - сказал приезжий из Томска, который проживал в отдельном номере в полном одиночестве. Сказал и поправил кожаный галстучек, и подтянул аккуратные брючки, и ладошками изобразил удивление, и на румяном его личике засияли спокойные глазки в пшеничных ресницах. - Вот у вас пальчик третий день болит, а почему болит, вы не знаете… Думаете, может, я где ударилась; может, ключик неловко повернула; может, выспалась неудобно… А на самом-то деле!..
Я тут недавно в ресторанчике кушал с одним профессором. Соляночку. А я с кем угодно кушать не буду, сами понимаете. Так вот, профессор, между прочим, попался неплохой. И оказалось, что он радиацию изучает, то есть ее влияние на разнообразный животный мир… На воду, на растения, а также на человека. И, оказывается, по больницам пустили негласное указание, чтоб в нынешнем году тяжелые операции не делать. А почему? А потому, что в это время на солнце высыпет много пятен. Будет период повышенной активности. Я ему говорю: возможно, на север надо ехать? Как-никак и воздух чище, и все такое… А он запретил. Нет, говорит, там магнитные поля сильные. От одного спасешься, в другое вляпаешься. Эти самые поля здорово, якобы, портят кровь. Ну?! Но нам покамест бояться нечего. Тут, у нас, поля ничего себе, слабые. А вот радиация есть. И в ней все мы, человечество, то есть, тоже частично виноваты. Телята двухголовые и все такое… Хороший попался профессор, а соляночка была никуда. Зря только деньги взяли… Эх, электрическую бы плитку в номер. А к ней - кастрюльку. Вон сколько здесь курей продают - и венгерские, и польские, и отечественные, и какие хочешь… А была бы плиточка да кастрюлька, сварил бы курочку да - шампанского!»
- Плитку в номер нельзя, - сказала Светлана Игоревна, - запрещается.
- Знаю, - вздохнул он, - а если тут курей больше, чем в Томске картошки?
- При чем же тут радиация? - спросила Светлана Игоревна. Вы, извините, мысль-то договаривайте…
- Вот у вас пальчик болит?
- Болит, - вспомнила Светлана Игоревна и поежилась..
- То-то…
Второй же рассказ касался дрессировки зверей.
«Вы думаете, я сто раз не могла переехать в хороший район? - хрипло спросила артистка, которая с ранней юности играла матерей, и пожала плечами. - Да я двести раз могла поменяться. Но мне нужны условия. Для аквариумов. Я держу два аквариума - на двести литров и на сто. Вы не представляете, какая это прелесть, когда роскошные, черные вуалехвосты идут на лобовое столкновение! Я вчера целый час наблюдала. И, заметьте, обе - дамы… Собак я тоже люблю. У меня есть брат. У него взгляд редкий. Пристальный. Он собак обучает. Посмотрит на нее - она, как человек, отворачивается… Один раз полковник обратился. Я, говорит, ничего не пожалею, только займитесь моей овчаркой. Они, видите ли, ее за восемь лет до страшного состояния довели. Дошло до того, что собака на диване спит, а полковник - на полу. Ну, брат взялся. Это же первый такой случай в его практике. Приехал на квартиру к полковнику. Хотел к собаке войти, а они его - за руку. Что вы, говорят, нельзя, порвет! Мы к ней всегда с куском мяса заходим… Представляете? Тогда брат велел ее с мясом в сарай отвести и несколько досок в стене выломать, чтоб она его видела. А сам напротив на пенек сел. Она на него лает, аж давится, а он - смотрит. Пять дней гипнотизировал. А потом взял за ошейник и вывел. Семья так и ахнула. А брат говорит - еще раз на диван жить пустите, никто не вылечит, хоть стреляйте…»
- Видели по телевизору домашнего льва? - сказала на это Карповна. - Интересно, где они денег на питание животного достают? Как-никак, я слышала, сто восемьдесят килограммов живого весу!
- А у нас, - сказала Светлана Игоревна, - тоже была собака. Болонка. Фикс. По утрам звоночек дергала. И домашние туфли в зубах приносила…
- Болонка - дрянь! - сказала высокомерно артистка. - Недоразумение.
Третий рассказ - о неземной любви - обнародовала в дежурке на закуску методист из одного министерства. Донести его смысл словами буквально невозможно. Потому что бумага не способна передать, как, делясь своим, сокровенным, смотрела методист из министерства; как затягивалась сигареткой после каждой фразы, как расхаживала нервно по комнате, обнимая свои плечи мягкими руками. Это было странно, так как говорила она не о себе, а о любви прадеда к бабушке, то есть, отца - к дочке.
«За день до смерти, - поведала она, - дед всю мебель переставил. Вообразите, - громадный шкаф, полный тряпок; затем - книжный… Ему тогда было девяносто восемь. Удивительной силы старик. Говорят, когда он на кулачный бой выходил, его просили: мы, Михал Семеныч, вам правую ручку привяжем, а то изувечите… В общем, мужества был громадного… Но когда бабуля Соня умерла и ему позвонили, он ехать к ней отказался. Не хочу, сказал, пусть она у меня в памяти останется, какою была. И не приехал. Ни в больницу, ни после, когда она возле морга лежала, ни на похороны. Любил ее очень…»
В ночь же на четвертое дежурство Светлана Игоревна не вышла, потому что случилось несчастье - в ее доме завелся покойник. Умер тот самый муж Витя, веселый, в принципе, кап два, который в будни все еще донашивал красивую черную форму, а по выходным вкалывал с утра до ночи на дачном огородишке или так, ковырялся, по хозяйству.
Вот и на этот раз Витя оприходовал бутылочку красного, любимой своей марки «Букет Молдавии», привычно ощутил в висках нестерпимо жаркий ток крови, а затем легкое бесшабашное головокружение (так на него всегда действовал этот душистый вермут) и отправился на зады своего имения размером в шесть не мытых, не вяленых соток - копать траншею под теплицу.
Кстати сказать, он очень любил земляные работы, потому что жизнь была, в общем-то, трудная и, несмотря на мудрое упрямство, с которым вела семью Светлана Игоревна, полного покоя не наступало. Спокойно было раньше, на морской службе, где он пребывал в завидной роли командира на эскадренном миноносце «Тверь». Во-первых, его слух услаждало само словосочетание «эскадренный миноносец»; во-вторых, он был нормальный мужик и легко принимал простые житейские решения, вроде определения на «губу» нажравшегося в увольнительной матроса или реакции на агрессивные действия условного противника во время проводившихся раз в год учений.
А после выхода в запас все стало плохо. На глазах его вертелось слишком много людей, и каждый был себе на уме, и некоторые интриговали, о чем Витя Щерба догадывался, как правило, последним, и, оказавшись в очередной раз в дураках, шел в любимую рюмочную на площади Восстания, чтобы выпить пшеничной, съесть маленький бутерброд с корявой шпротиной и забыть, хоть на часок-другой, о вопиющей несправедливости судьбы-злодейки. То же действие оказывало на него вскапывание грядок или вот, как сейчас, - выемка грунта вручную.
Земля, уже отогревшаяся к концу весны, была мягкой; рыжие ломти, густо, как солью, присыпанные крупным песком, отваливались от цельного массива легко и податливо; дело шло споро. Скользкий черенок лопаты горячил ладони; слегка взмокшая рубаха прилипала между лопатками к спине; сладко поднывали ляжки, отвыкшие за неделю от напряжения, ходьба-то не в счет, и траншея медленно углублялась, будто землекоп почти незаметно для глаза уходил в землю.
Он сильно вбивал блестящий штык в глинистую почву, очерчивал шрамами-разрезами небольшую площадку, а потом размашистыми, скользящими движениями выбирал получившийся земляной пирог до самого донышка и повторял процедуру заново. Иногда он отставлял лопату и, присев на корточки, вдыхая сырой, душный запах глины, рассматривал раковинки, растения и червячков, извлеченных внезапно на белый свет из своей безопасной глубины. И еще, копая, думал о Светлане Игоревне, о том, что такой роскошной и неглупой женщине был бы вровень муж-адмирал с хорошей, в отличие от капитанской, пенсией, чтобы могла Светка оставить свою дурацкую гостиницу раз и навсегда. Он никогда не подозревал жену в неверности - даже в мыслях, не то что на деле, - но всегда отдавал ей должное, зная, что она могла бы сделать куда лучшую партию, если бы не врожденная порядочность, и дочь Ирка к нынешнему своему возрасту, вполне возможно, проводила бы отпуск не в холодном Комарово, а где-нибудь в Карловых Варах.
И только подумал Виктор Щерба об этом международном курорте, только налег очередной раз на лопату, как вдруг острая боль саданула его в грудь, как раз посередине, и швырнула вниз, на колени, а потом и навзничь, на самое дно отрытой на полметра глубины ямы. Светлана Игоревна готовила в это время обед в летней кухне, изредка взглядывая поверх кустов на мужа, копошащегося на окраине участка. Она тоже думала об их совместном существовании, и тоже - сочувственно, оправдывая походы мужа в «рюмочную», где не продавали здоровых и полезных напитков, вроде «Букета Молдавии», экономическими причинами, в связи с чем Виктору приходилось ограничиваться «Пшеничной» или, что хуже, «Московской», неизвестно кем и где произведенной.
Она не одобряла, конечно, пьянок, но уважала супруга, считала его недооцененным, как всегда бывает с порядочными людьми, а кроме того испытывала к нему искреннюю благодарность за дочку, которая получилась у них умненькой и красивой, со свободным английским с самого детства и набором лучших деловых качеств, каковых у самой Светланы Игоревны отродясь не водилось.
Конечно же, она могла бы выйти замуж получше или повыгоднее, но у нее не было уверенности, что и вправду какой-нибудь летчик, профессор или дипломат принес бы ей большое счастье. А помимо того, Виктор был, в известном смысле, ее творением. Особенно же она гордилась своей выдумкой, благодаря которой никто не замечал в лице ее мужа природного дефекта. Левая половина лица у Виктора была в нижней части щеки и верхней подбородка от природы странным образом вздута. Светлана Игоревна заставила его отпустить бороду, которую самолично подстригала - справа чуть-чуть, а слева основательно, так, что щетина исправляла обидную асимметрию.
«Ничего, Витенька, - подумала Светлана Игоревна, - ничего, прорвемся», - и подняла глаза снова. Однако Виктора не увидела. Сначала она не обратила на это обстоятельство должного внимания. Но когда и через двадцать минут, и через полчаса муж в поле зрения не появился, она забеспокоилась, вытерла руки и, ускоряя шаг, двинулась в его сторону.
Через минуту Светлана Игоревна уже созерцала Виктора, лежащего у ее ног, на бугристом дне неглубокой канавы. Колени его были подогнуты, стопы неестественно вывернуты вовнутрь; руки сжаты в кулаки, а рот полуоткрыт, и сухой след слюны терялся в черной щетине. Почему-то она сразу поняла, что он окончательно умер и трогать его не надо. Она опустилась рядом на колени, сцепила в мучительной крепости замок ладони и стала смотреть на его мертвое лицо, где непостижимым образом сквозь завесу бороды проступило врожденное уродство.
Потом выяснилось, что Витя скончался от инфаркта. Светлана Игоревна похоронила его, как положено, и через неделю вышла на работу. Месяц спустя, когда она уже совсем, было, успокоилась, пришел к ней в ночное время и попросил напоить чаем и дать бутерброд тот самый мужчина из пятого номера, который всегда здесь останавливался и точно знал, что пирожные для женщин нужно покупать в «Норде». И как только взглянула на него Светлана Игоревна, уставшая от несчастий, захотелось ей немедленно напудриться и подвести брови и мазнуть за ушами своими любимыми духами «Tresor». Голос ее задрожал против воли, а губы заулыбались, и холодок проник под ложечку, отчего ей понадобилось выпить сейчас же целый самовар чаю, и, конечно же, чтобы пил он этот самый чай с нею вместе и заедал ее гордостью, домашним клубничным вареньем…
- Присаживайтесь, - сказала Светлана Игоревна. - Все гости уже вернулись. Я аж до полвторого свободна…
- А потом? - спросил он.
- А потом я спать ложусь, - сказала Светлана Игоревна и вдруг зарделась, как невеста, и сразу же сама себя возненавидела.
Он с аппетитом ел колбасу и смотрел ей в глаза.
- Странные тут люди, - неожиданно сказала она, - думают, раз сидишь за этим столом, значит, должна выполнять любые желания…
- Командировочные, - сказал он. - У командировочного такая психология, ничего не поделаешь…
- Вот именно, - обрадовалась Светлана Игоревна и ощутила к нему большое доверие. - Не понимаю, почему нужно ехать в загранкомандировку, чтобы переспать со своей же, русской. Идиотизм какой-то…
А затем не заметила как, а рассказала все происшедшее между ней и монтажником Григорием Мармышкиным. Гость долго смеялся, а потом посоветовал:
- Не берите в голову, Светочка!
- Ну, да! Ну как же! - удивилась она. - Я ж не предмет бесчувственный… И почему так выходит - с ног до макушки ничтожество, а, надо же, лезет? Неужели я такое впечатление произвожу?
- Да нет, - сказал гость, - самое приятное впечатление…
- Вы меня утешаете, - сказала Светлана Игоревна, - вы просто добрый человек… А мне это, честное слово, ни к чему. Из того факта, что я мужа похоронила, ничего не вытекает.
- Конечно, - согласился ее собеседник. - Какой ваш возраст!
- Ну, не скажите… - возразила Светлана Игоревна. Но ей стало вдруг легче…
Потом они долго говорили и пили чай. И вдруг она ни с того, ни с сего перешла с ним на «ты», хотя был он лет на десять моложе. Она даже неожиданно для себя приблизилась к нему, сидящему, сзади и приобняла за плечи. Он не воспротивился, но сам ее обнимать не стал, а ласково улыбнулся.
- Я знаю, - сказал он, - о чем вы сейчас думаете…
- Ну, о чем?
- Скажу, - отозвался он, тоже на «ты». - Думаешь, вот, дескать, старая баба, пристала к парню, а это, наверное, отвратительно выглядит. Я ведь заметил, как ты села на диван - сначала удобно, с ногами, а потом вдруг ноги на пол спустила и стала подол одергивать… Сиди ты, бога ради, спокойно, как тебе нравится…
- Господи, - сказала Светлана Игоревна, - как ты понимаешь женскую душу… Просто Бальзак какой-то…
- Ты не волнуйся, - сказал он, - у тебя все еще впереди. Если судьба, влюбишься, и тебя любить будут. Года тут совсем не помеха…
- Бальзачок ты мой, - ласково произнесла Светлана Игоревна, - почему ты конфет не ешь? Попробуй. Мармелад очень свежий…
- И потом, - сказал он, - ты сама говоришь, что муж у тебя был хороший. Ты, пожалуй, ему и не изменяла?..
- Нет, - сказала она. - Я однажды в летчика влюбилась. Три года это тянулось. Но муж знал… Я его обманывать не хотела, собралась, было, уйти, но мать любимого сказала - через мой труп. На чужой беде своего счастья не построишь. А я никаких трупов не хотела. Так все и прошло…
- Забудь, - сказал он.
- Бальзачок ты мой! - повторила Светлана Игоревна. - Устал, поди, набегалшся за день… Иди спать. Я тебе еще не совсем поверила. Но обязательно постараюсь.
Почему-то после этого ночного разговора Светлана Игоревна даже к Мармышкину, который все приезжал и приезжал, начала относиться лучше. И когда он грубо потребовал от администрации гостиницы вернуть ему немедленно рубль долгу, не отчихвостила его, а быстренько рассчиталась. А когда Манжелли страшно простудился и кашлял, как чахоточный, принесла ему листьев эвкалипта и научила с помощью электрического чайника делать ингаляцию…
В конце месяца Светлану Игоревну пригласили на вечер в театральный институт. Сначала был большой концерт. Она сидела рядом с дочкой и с удовольствием смотрела на сцену. А там в какую-то неуловимую минуту оказался преподаватель санитарии и гигиены из этого института. Оркестр заиграл восточное. Преподаватель взмахнул волшебной палочкой и начал демонстрировать фокусы. Вазы превращались в живые цветы, шарики появлялись и пропадали; летали, треща крыльями, голуби. Потом преподаватель вытащил колоду карт. Он раскрывал ее веером, пускал блестящей струей из рукава в рукав, трогал волшебной палочкой и предъявлял публике задуманную масть, но дальше первого ряда все равно никто ничего не увидел. Люди зашуршали шоколадными обертками. Иллюзионист расстроился. Он упавшим голосом сказал в очередной раз - ап! И тут какой-то бородатый парень с галерки крикнул: «Чудо!» Иллюзионист снова взмахнул колодой карт, и парень опять воскликнул: «Чудо!»
Светлана Игоревна расхохоталась. На нее шикали, а она хохотала. Домой шла с дочкой в обнимку. По дороге они завернули в «Норд», купили огромную коробку пирожных и, конечно, не выдержали - две штуки съели прямо на улице, под стеночкой…
Но это был их последний счастливый вечер, потому что та же самая дача, будь она неладна, преподнесла Светлане Игоревне новый сюрприз. Ирка, девушка, как уже говорилось, умная и приглядливая, нашла, наконец, жениха (мастер спорта, седьмой дан, черный пояс и все такое) и, более того, согласилась расписаться с ним, не откладывая. Она торопилась в связи с тем, что уже несколько раз собиралась узаконить свои быстротечные отношения с некоторыми господами, в том числе, и проживающими в далеком зарубежье, однако, всякий раз в последнюю минуту оказывалось, что очередной избранник, пусть и хорош в постели, - редкий дебил и бежать от него надо, как от проказы.
На сей раз парень попался совершенно нормальный. Разумеется, ум его был к моменту встречи с Ириной похожим на белый лист. Но выдающиеся спортивные достижения Игорька и его жадная готовность впитывать Иркины наставления и взгляды, а затем повторять все, наедине усвоенное, прилюдно, так, будто он никогда иначе и не думал, если думал вообще, делали их союз прочным и, с точки зрения Светланы Игоревны, вполне естественным.
Ирка с этим была согласна, и поскольку интеллекта ей хватало на двоих, а неприкаянно мотаться по белу свету надоело, решила все устаканить максимально быстро. Игорь ей, в принципе, подходил - статью, предупредительностью и тем, что ею искренне восхищался и охотно взял на себя незаметную роль ведомого. Наступил день, когда все они - Ирина со Светланой Игоревной, Игоревы родичи и он сам - собрались на той же дачке, отчетливо хранящей следы Витиного присутствия, чтобы отобедать вместе и договориться о том, как распределить доли материального участия сторон в торжественном событии.
Ирина лежала в шезлонге, подставив бледное лицо солнцу, и неслышно дремала. Родители раздвигали обеденный стол на веранде, а Игорь пошлепал в мокрых «вьетнамках» - он только что закончил поливать помидорные грядки - в пристройку, где размещалась банька. Он щелкнул пакетником, чтобы включить нагреватель и больше уже ничего не увидел. Все произошло, хоть и по другой причине, но точно так же, как с Витей. Когда Игорек не отозвался на хоровое приглашение сесть, наконец, за стол, Ира отправилась за ним в баньку и обнаружила своего суженого у стены, в позе боксера. Он был совсем черным. Одна его рука прикипела к злосчастному выключателю; вторую, согнутую в локте, он прижал к животу; голова была втянута в плечи, а левая нога в последней судороге выброшена вперед.
Весь последующий месяц Ирина провела в больнице, в том отделении, где находятся люди с невыясненными диагнозами. Она тихо угасала от высокой температуры, очага которой найти так и не удалось, и, надо думать, слегка свихнулась, потому что ни с кем не разговаривала, а то вдруг начинала плакать, шмыгая носом и бормоча сквозь слезы идиотскую фразу: «Как я рада, как я рада, что вы тоже с Ленинграда».
Спас ее терапевт из отделения, где она лежала, который и стал потом ее мужем. Она, как говаривали в старину, понесла от него. А как он добился взаимности от безразличной ко всему на свете, перемещавшейся, будто сомнамбула, Ирины, - не изнасиловал же? - никто не знает. Однако, ощутив в себе перемену, она скоро перестала температурить и выписалась домой. Светлана Игоревна опекала ее, берегла, как зеницу ока, все девять месяцев.
Иркин муж был хорош собой, циничен и любил турпоходы. Они от него избавились при первом удобном случае, удовлетворившись тем, что появилась Валюшка. Ирина терпеть не могла ночных бдений у костра. Ее раздражали спальные мешки, комары и дурацкая восторженность взрослых людей, готовых часами продираться через какие-то колючки, сбивать ноги в кровь, мерзнуть ради того, чтобы плюхнуться на землю на вершине небритого холма и голосить Высоцкого, имевшего, понятно, в виду и другие вершины, и другие ситуации, и других людей. Впрочем, исчезновение мужа с лихвой компенсировала дочь. Выросла она очень хорошенькой, куда лучше Ирины и Светланы Игоревны. Они возились с ней, как с куклой, и никогда не наказывали, а, наоборот, терпеливо учили говорить по-английски.
Для того чтобы обеспечить Валюшкино будущее, Ирина устроилась секретарем-референтом в райисполком и, прилепившись к большому начальству, начала гладко причесываться и носить английские блузки. А Светлана Игоревна отказалась от ночных дежурств - она и без того не поспевала за Валюшкой - и Бальзачка своего больше не видела. То ли он уходил до начала ее смены, то ли она заканчивала трудиться до его возвращения в гостиницу… Правда, Светлану Игоревну это уже, честно говоря, не занимало.

Одесса

"Наша улица” №165 (8) август 2013

Маргарита Прошина "Осчастливили"

Маргарита Васильевна Прошина родилась в Таллинне. Окончила институт культуры. Заслуженный работник культуры РФ. Участник 5-го выпуска альманаха Нины Красновой "Эолова арфа". Автор книги эссе и расказов "Задумчивая грусть" (издательство "Книжный сад", Москва, 2013). В "Нашей улице" публикуется с №149 (4) апрель 2012.

Маргарита Прошина

ОСЧАСТЛИВИЛИ

рассказ

Москва воистину неисчерпаема.
Я не раз убеждалась в этом. Кого только в ней нет! Зная неплохо Москву, я пришла к выводу, что не каждый человек, родившийся здесь, является москвичом. Я убеждена, что провинция это клеймо на всю жизнь. Да, я говорю резковато, но жизнь регулярно подтверждает это моё суждение.
В молодости у меня была сокурсница, с которой я училась после школы на годичных курсах машинописи и стенографии на Большой Полянке. Звали её Валентина, плотненькая, круглая как наливное яблочко, про таких часто говорят: «Кровь с молоком».
Валентина производила впечатление абсолютно счастливого человека.
Всегда улыбалась.
Есть такие лица, от рождения всё время улыбающиеся. Конечно, они наталкивают на определённые размышления, но речь не об улыбках.
Валя была смуглая, брови вразлёт, глаза блестят. На курсах мы шутили, что Валя олицетворяет собой лозунг «Как хорошо в стране советской жить!»
Родители Вали были родом из большой кубанской станицы. В Москву попали по лимиту, обжились. Отец был слесарем на заводе, на хорошем счету. Его приметили в парторганизации, и по разнарядке сначала райкома, а затем горкома направили на работу в Управление делами Совета министров СССР. Присмотревшись на хлебном месте, он вскоре пристроил и жену туда же, уборщицей.
В этот начальный московский период жизни станичников родилась и Валентина. Она училась в московской школе, но каждое лето проводила в родительской станице. Оттуда её говор и привычка одеваться. Мягкое «г» и певучие интонации говорили сами за себя. После окончания курсов она тоже попала в это Управление.
Помню, как-то в семидесятые годы я согласилась встретить Новый год у Валентины. 31 декабря в восемь вечера я была уже на станции метро «Ждановская», где Валентина поджидала меня, и мы поехали на автобусе до Вешняков. Дом был рядом с остановкой, очень удобно. Валентина набрала код запирающего устройства, которые в то время были редкостью - подъезды по всей Москве были открыты, о чём пел Окуджава: «Не запирайте вашу дверь, пусть будет дверь открыта», а я подумала, что дом, видимо, не простой, а на вид обычный серийный. Когда мы вошли в подъезд, то я даже остановилась от неожиданности.
Все лестницы и площадки были застелены разноцветными станичными ковриками, которые Валентина называла редюшками, на площадках стояли старые мягкие стулья, этажерки, в общем, всё то, что не помещалось в квартирах, а в углах площадок возвышались на подставках, сколоченных из ящиков, огромные домашние розы и широколистые фикусы.
В подъезде висел тяжёлый дух солений, маринадов и копчёного сала.
На мой немой вопрос Валя объяснила, что в подъезде живут станичники, и работают в одной «системе», обслуживают «самих». Валечка выразительно подняла глаза в потолок.
- Ой, что ты! У нас тут все свои! Мы в подъезде и пляшем по праздникам, песни наши кубанские поём. Мужики выпивают на пятом этаже. У них там свой клуб. Там все оборудовано, как положено. Все здесь рукастые: сантехники, столяры, электрики, шофёра. Мы с парнями и девчонками собираемся на втором. Семечек наберём и треплемся часов до двенадцати. Вот и моя хата, - она толкнула дверь.
Мы вошли.
Квартира была трёхкомнатная, в народе такие называли «распашонками». Большая комната - проходная, через неё двери в остальные комнаты и на кухню. Убранство «залы», так Валюшка назвала большую комнату, поразило меня. Все стены увешаны пёстрыми абсолютно несочетающимися коврами. По углам у балконной двери стоят - слева большой холодильник, накрытый гипюровой салфеткой, на которой красуется крупная лошадь из фаянса. В правом углу на полированной тумбе покоился телевизор, экран которого закрыт большой вышитой салфеткой. Рядом с холодильником на этажерке работал небольшой чёрно-белый телевизор, по которому шла предновогодняя программа. Пол был весь застелен важными красными ковровыми дорожками с широкими зелёными полосами, как будто их только что принесли из Управления делами. В центре комнаты стоял уже раздвинутый стол, который нам обеим предстояло накрыть.
Валентина, простецки улыбаясь, объяснила, понизив голос, что в этой комнате мамка собирает ей приданное.
Показала, отвернув угол ковра, ещё один под ним и не скрывая гордости, сказала, что для неё уже достали пять ковров.
Представляете, люди жили в Москве более двадцати лет, родили здесь ребенка, но сохранили в быту станичный уклад!
На кухне хозяйничала очень полная и маленькая мать Валентины. Поздоровавшись, она торопливо сняла пёстрый фартук, и со словами:
- Ну, теперича хозяйничайте сами, невесты, а я пошла к соседке Зинаиде. Отец уже там, - и ушла, поцеловав обеих в щёку, до утра.
Таким образом, родители освободили квартиру для молодёжи. Вскоре пришла соседка Вали с братом, чтобы помочь накрыть на стол. Соседка работала в буфете Управления, о чём мне с гордостью шепнула Валя, а брат, широкоплечий казак с рыжим кудрявым чубом, - шофёром на чёрной «Чайке». Они принесли фаршированного молочного поросенка на противне, чтобы поставить его в духовку.
Стол накрывали на шесть персон. Пришли ещё подъездные станичники - женихи Вали и соседки. С их приходом я сообразила, что меня пригласили в качестве девушки для брата соседки.
Об этом было догадаться совсем нетрудно, потому что этот уже слегка подвыпивший станичник постоянно пытался ущипнуть меня за мягкие места и при этом удовлетворённо мычал.
Я молча уворачивалась, но это только ещё больше заводило «жениха».
Каждый раз, вспоминая эту историю, я смеюсь до слёз.
Да, это была поистине незабываемая ночь!
Невероятное приключение.
С той поры я зареклась встречать Новый год у кого бы то ни было. Только дома. В ту ночь я думала, что утро не наступит никогда, так достал меня этот «жених».
Напившись, он даже бормотал вроде того, что готов на мне жениться. Спасло меня их всеобщее веселье, которое наступило сразу же после боя курантов. Они высыпали на лестницу. Двери квартир распахнулись как по команде, и дикий праздник вырвался из квартир в подъезд, грубые объятья, пьяные поцелуи, песни, похожие на мычания, и сальные шутки! Хватают друг друга за руки, куда-то всё время тащат, заставляют плясать, суют свои стаканы в рот, заставляют пить до дна. Впечатление такое, что вся «улица» гуляет и льётся песня рекой сверху вниз широким потоком. Но у Валентины с соседкой были свои планы на эту ночь. Они ждали предложения руки от своих женихов, чтобы объявить эту радостную весть всем станичникам.
Их праздник мне был не мил.
И я вскоре притворилась больной и закрылась в комнате Валентины. Я испортила им праздник, но Валя виновата сама, поскольку не предупредила меня, что я нужна для знакомства с этим станичником, который подыскивает себе «порядочную» невесту. Мне это было совсем не нужно. Ребята напились и просто желали любви.
На следующий день, когда страсти утихли, мы объяснились с Валентиной. Я высказала недоумение, что она меня не предупредила. Валентина возразила, что хотела как лучше. Парень на самом деле очень хороший, завидный жених, ему уже тридцать два года, женат он не был, а создавать семью пора. Поскольку сам он, как они считают, очень застенчив, то его родители просили её познакомить с порядочной девушкой, чтобы он не попался в лапы какой-нибудь хищницы, потому что с их одним станичником, холостым офицером, служившим под Херсоном на погранзаставе в Железном порту, был такой случай.
Валентина мне рассказала.
Этих девиц сразу заметено. К своим-то привыкли. Воспитанные, со всеми здороваются. А эти - вечно озабоченные. Они выглядят как победительницы. В принципе, в жизни так и получается. Подобные девицы быстро овладевают ситуацией. Они очень проворные. Цель - выйти замуж, желательно за военного.
Была такая из Средней Азии, но русская, Юля. Приехала сюда к родственникам, чтобы устроить свою жизнь. Что там было с ней прежде, можно только гадать. Мордашка у неё была миленькая, только зубки, мелкие хищные, как у хищника грызуна, придавали ей несколько отталкивающий вид. Наметила выйти именно за военного, так надёжнее, им разводиться не разрешают. Да и получают они побольше, чем инженеры.
Устроилась учеником оператора на машиносчётной станции при заводской бухгалтерии. Сказали в отделе кадров, что это очень перспективная профессия. Коллектив был небольшой - тридцать человек, в основном женщины, мужчин было двое, наладчики, да и то - женатые.
Дело было в августе. Время уборки арбузов и дынь на бахче в области. Чтобы не посылать двух сотрудников на две недели на уборку, заведующая предложила поехать всем коллективом на два дня. Поехали, разбили палатки. Работали весело. Вечером собрали ужин у костра. Развели чистый спирт, приготовили «Кровавую Мэри». На юге темнеет как-то сразу, внезапно. Чёрное бархатное небо всё усыпано звёздами. Буквально в двух километрах шумит Чёрное море. Компания затянула «Из-за острова на стрежень…» Юле же хотелось романтики, поцелуев, вздохов.
«Боже, тоска какая, - стонала она, - такая ночь, спать не хочется совсем, хочу любви!» - «А тут недалеко военный городок», - сказала подруга, работавшая на станции уже больше года, и взяла над Юлей шефство с первого дня. «Что же ты молчала, пошли в клуб, может, познакомимся с офицерами!» - Юля вскочила мгновенно, влетела в палатку, навела марафет, и они помчались на танцы. Там познакомились с молодыми офицерами. Юля вскоре исчезла со своим офицером до утра.
В общем, провела с ним ночь, а спустя некоторое время стал шантажировать офицера своей беременностью, которой у неё на самом деле не было. Но об этом знала только подруга и предупредила офицерика прямо у загса. Он, ошеломленный, сначала закурил, а потом так побежал, что даже рассмотреть его в дали улицы не удалось.
Рассказ Валентины вспоминается мне и сейчас.
Я частенько размышляю на эту тему.
Для меня это совершенно определённый тип женщин, у которых в жизни есть только одна цель - ухватить, присвоить чужое, жить за чужой счет. Они считают себя умнее тех, кто постепенно своими усилиями получает образование, овладевает профессией, добивается всего сам. Как правило, это недалёкие молодые женщины, завистливые и насквозь фальшивые.
Хищницы высматривают себе добычу, наблюдают за ней, а потом впиваются в неё, пытаясь любыми способами завладеть ею.
Для достижения своих целей они не гнушаются ничем. Ложь, обман, подлость, шантаж - всё идёт в ход. Достигнув своих целей, подобные дамы, порой, хвалятся своими «достижениями».
В начале восьмидесятых годов, когда прописка в Москве была мечтой многих выпускников московских вузов, к нам устроилась молодая женщина, выпускница педагогического института. На вид вполне привлекательная, она произвела сначала вполне благоприятное впечатление. Ей было двадцать четыре года, она осчастливила Москву своим приездом из-под Волгограда, и, какое совпадение, тоже станичница. Вышла замуж за москвича, родила дочь, и жила с мужем и свекровью на Пятницкой улице в коммунальной квартире. У них была одна комната, но большая.
С первых же дней работы эта молодая станичница проявила волчью хватку. Менее чем через год работы она стала заведующей сектором, получив это место путём интриг. Она не гнушалась ни предательством, ни подлостью, ничем.
Все сотрудники видели и уже понимали, что она из себя представляет, но никто не хотел с ней связываться. Дама эта в открытую предупреждала, что её лучше не трогать, а то она «просто голову отгрызёт и всё». Москвичей она презирала и называла рохлями и простофилями.
Очень хвалилась тем, как обвела вокруг пальца наивных свекровь и мужа. С гордостью рассказывала, как приехала после смерти матери к её двоюродной сестре, своей тётке, в Москву. Попросилась на праздники - Москву посмотреть. Встретили её тётка и её сын радушно.
Она уже на третий день с парнем переспала, уехала в Волгоград, а через пару месяцев написала им, что ждёт ребёнка. Конечно, парень женился на ней, и они её прописали, а она родила только через полтора года.
Муж её не устраивал, он был простой младший научный сотрудник в НИИ, звёзд с неба, по её словам, не хватал.
После рождения дочери она создала свекрови, которая относилась к ней, как к родной, такие условия, что та влезла в долги, но построила себе однокомнатный кооператив. В ожидании квартиры свекровь жила у подруги.
Затем наша хищница развелась с мужем, нашла «толкового» адвоката, выписала мужа из комнаты, в которой он жил с самого детства, и вышла замуж за «настоящего мужика», который развозил продукты по универсамам.
Мужик денежный и со связями. Просто золото, а не мужик - всё может достать. Привёз целый мешок сахара. Поставили в комнате у двери, в углу, а кот, негодяй, пометил прямо на мешок. Вот ужас так ужас! Но они с мужем сахар спасли - помыли! Это же представить невозможно! А она рассказывала, да ещё хвалилась при этом.
Спустя какое-то время она уволилась от нас, и ушла на выгодную работу, связанную с торговлей. По этому поводу мы устроили праздник, на котором объявили её не просто хищницей, а настоящей акулой.

“Наша улица” №165 (8) август 2013