ЕВГЕНИЙ ЛЕСИН В ЖУРНАЛЕ ЮРИЯ КУВАЛДИНА "НАША УЛИЦА"

Евгений Эдуардович Лесин родился в 1965 году в Москве. Поэт, прозаик, критик, эссеист. Учился в Московском Институте Стали и Сплавов. Служил в армии. Работал химиком в котельной, инженером-технологом. В 1995 году окончил Литературный институт им. М. Горького. Член творческого содружества «Алконость». Автор "Нашей улицы" с № 1 (пилотного) 1999 года. Ответственный редактор газеты "Ex Libris-НГ". Помимо того, что Евгений Лесин одаренный, оригинальный поэт, он еще и мастер пародии, одна из которых посвящена Юрию Кувалдину:

"Евгений Лесин Новые пародии. Из цикла «Три мудреца в одном тазу». Юрий Кувалдин Три мудреца в одном тазу Пустились по морю в грозу. Будь попрочнее старый таз, Длиннее был бы мой рассказ Юрий Кувалдин Гениальный писатель Юрий Кувалдин О гениальном писателе Юрии Кувалдине талантливая поэтесса Нина Краснова писала где-то, по-моему, в журнале «Наша улица», который я издаю, так вот она написала о гениальном писателе Юрии Кувалдине следующее: «Кувалдин – Охуительной Силы Человек». Тут ни убавить, ни прибавить. Я бы добавил только: ««Кувалдин - Охуительной Силы Человек и Гениальный Писатель». Литературу делают волы. Такие как я. А не всякие мудрецы. Однажды ко мне пришли Александр Солженицын, Юрий Любимов и Борис Пастернак. Я сижу в кресле, работаю, пишу свою замечательную вещь «Улица Мандельштама», а тут Пастернак. Свеча, говорит, горела. И Солженицын пристает с вопросами, как, спрашивает, Юрий Александрович, нам обустроить Россию? А Юрий Любимов, красивый, как Станиславский, говорит: не верю. Не верю, что гениальный писатель Юрий Кувалдин может жить в таком хлеву и аду. Вон - таз разбитый валяется, в нем рукописи, которые не горят. - Может, - говорю. - Только мне сейчас надо писать мою сногсшибательную вещь «Улица Мандельштама». А таз - забирайте. И проваливайте все трое. Так они и ушли с тазом. Потому что литературу делают волы, а не всякие там мудрецы, на которых довольно простоты. Где они теперь? Утонули, наверное, в Яузе, возле самого Устьинского моста".

МИХАИЛ КОЗАКОВ В ЖУРНАЛЕ ЮРИЯ КУВАЛДИНА "НАША УЛИЦА"

Юрий Кувалдин пишет: "Напротив ворот дачи Пастернака (хотя это сочетание неверно, у Пастернака своей дачи не было, это дача предназначалась для военморовских командиров, потом перешла Союзу писателей - государственной организации, эта организация предоставила помещение поэту Пастернаку для работы, и после его смерти должна была бы перейти государству, но не тут-то было... Как в случае с государственными квартирами депутатов Думы: дали на время, а они всеми правдами-неправдами поселились там навсегда.) Итак, ставлю машину на пятачке напротив ворот дачи Пастернака. Вхожу на участок (как говорится, генеральский). Асфальтовая дорожка тянется от ворот к дому. Вижу от дома идут Блажеевский и Меламед. Они уже тут. Блажеевский как всегда поддатый. Растягивая слова, просит у меня десятку (сейчас говорю “десятка” условно, поскольку дензнаки меняются у нас со скоростью звука; это происходит, видимо, для того, чтобы либералисты-приватизаторы побыстрее заметали следы расхищения госсредств; хотя, впрочем, логика проста - если Пастернаку, депутату Дымы и др. можно приватизировать госсобственность, то почему “демократам” (беру в кавычки, потому что слово само ни в чем не виновато, оно получило отрицательный смысл благодаря тем лицам, которые им прикрывались, как волк овечьей шкурой) нельзя приватизировать финансы СССР? Можно! Все можно в этой жизни. Правила придумываются для дураков, а выдающиеся люди живут вне правил. Таков, примерно, ход мыслей приватизаторов любых мастей. И эта тень в моем сознании падает на Пастернака. У Мандельштама не было ни кола ни двора, у Есенина тож... Да и нельзя их было представить в этой домине. Чувство вкуса изменило Пастернаку. Не может русский поэт жить на даче, не может. И эта фальшь сквозит через стихи Пастернака, придуманных, высосанных из книг, научно-культурных...
Как гениально написал о нем Александр Еременко:

И днем и ночью, как ученый,
По кругу ходит Пастернак...

Именно по кругу книжных тем и образов... Хотя все мы ходим по кругу, но - кому что нравится, мне - живое чувство жизни, кому-то литературщина... Каждому свое... И, тем не менее, кое-что в его поэзии мне близко, например, о Ленине:

Он был как выпад на рапире,
Гонясь за высказанным вслед,
Он гнул свое, пиджак топыря,
И пяля передки штиблет...

Пошли с Блажеевским к машине, Меламед остался встречать гостей (я прикатил на час раньше). Свозил Блажеевского в продмаг, Женя взял четвертинку, и в машине же половину выпил без закуски из горла. Потом ходили по участку. За домом - еловый лес (прямо на участке). Ели старые, высокие. Хвоя, согретая солнцем, пахнет приторно. Блажеевский читает новое свое стихотворение, читает трескучим, связочным своим голосом, растягивая слова... Что он читал, я уже сейчас не помню. Потом Женя дал мне рукопись новой книги, в которой нового, в сущности, почти что ничего не оказалось, была расклеена старая книга “Лицом к погоне”, выпущенная мною, плюс несколько новых стихотворений. Очень мало писал Блажеевский. Очень много пил Блажеевский. Но, странно, не раздражал окружающих. Вел себя хорошо, не придирался к окружающим. А мне все говорил, что у поэта должна быть всего лишь одна книжка. Он этого добился. Умер в 52 года. И осталась одна книжка.
Вышли из пастернаковского леса, остановились у ступенек дома. Кое-кто стал уже подходить. Потом, вижу, от ворот идет в броском клетчатом пиджаке (красно-коричневые тона выделяются) знаменитый актер Михаил Козаков. Кажется, он совсем недавно вернулся на родину из Израиля. Потом Козаков где-то скажет: “Моя родина - Ордынка”. Мне Рассадин все о нем рассказывал и недоумевал: “На фига Мишка в Израиль уехал? Никак понять не могу!”. Рассадин дружил с Козаковым (часто путают написание этой фамилии; поясню - Козак - это еврейская фамилия, с прибавлением окончания на русский лад - Козаков, короче, через “о”; а русская фамилия пишется через “а”, например, выдающийся русский писатель Юрий Казаков; но об этом мало знают, и телевизионщики часто врут, вгоняя титр под изображение Козакова - “Казаков”), книжку о нем написал, много мне о нем рассказывал".

АНАТОЛИЙ КУЗНЕЦОВ В ЖУРНАЛЕ ЮРИЯ КУВАЛДИНА "НАША УЛИЦА"

Анатолий Васильевич Кузнецов (1929-1979) родился в 1929 году в Киеве, где в 1941-1943 гг., во время оккупации, ему пришлось перенести голод, пожары, быть очевидцем массовых расстрелов и нацистского концлагеря в Бабьем Яре. Эти впечатления легли в основу самого знаменитого произведения А. Кузнецова - романа-документа "Бабий Яр", опубликованного в журнале "Юность" в 1966 году с огромными цензорскими купюрами и написанными "по заказу" вставками, во многом искажающими его суть. В августе 1969 года А. Кузнецов, находясь в командировке в Лондоне, попросил политического убежища и остался в Великобритании. Его имя в СССР было вычеркнуто из всех литературных справочников, а книги - изъяты из употребления. Одним из самых значительных литературных событий в его жизни стало издание полного текста романа "Бабий Яр" в 1970 году в издательстве "Посев". Работая в лондонской студии Радио "Свобода" А. Кузнецов вел еженедельную программу в рубрике "Писатель у микрофона". Анатолий Кузнецов внезапно скончался 14 июня 1979 года в своем доме в Лондоне.

ЛАРИСА КОСАРЕВА В ЖУРНАЛЕ ЮРИЯ КУВАЛДИНА "НАША УЛИЦА"

Певица Лариса Евгеньевна Косарева - драматическое сопрано - родилась в Москве. Артистка камерного вокально-хорового коллектива "Синтез-капелла" Российского Государственного музыкального центра Телевидения и радиовещания (ФГУ "Российский государственный музыкальный телерадиоцентр" - руководитель Герасимова Ирина Анатольевна; камерный вокально-хоровой коллектив “Синтез-Капелла” - Художественный руководитель - Заслуженная артистка России, композитор Гельсят Шайдулова). Окончила факультет хорового дирижирования (академический хор) Московского государственного института культуры. В репертуаре сольной певицы Ларисы Косаревой произведения Шуберта, Римского-Корсакова, Рахманинова, Даргомыжского, Чайковского, Танеева… а также современных композиторов. Дипломант международного фестиваля "Таланты объединяют мир", лауреат "Пушкинского фестиваля", обладательница награды общества Серафима Саровского. Юрий Кувалдин писал о Ларисе Косаревой в эссе "Чайка Лариса Косарева": "Волшебная певица Лариса Косарева - явление словно из Серебряного века нашей культуры. Безбрежная голубая даль моря и парящая белокрылая чайка в отблесках рассвета. Журнал "Золотое руно", "Русские сезоны" Дягилева, Макс Волошин, московский модерн и Федор Шехтель, Осип Мандельштам с "Камнем", Константин Станиславский и Антон Чехов, "Чайка" в Художественном театре... Вот-вот, я нащупал сравнение: Лариса Косарева - это Нина Заречная: "Я - чайка!" Изящная, хрупкая, даже утонченная Лариса Косарева воплощает на сцене страстный артистизм, обладая несравненной по красоте внешностью как актриса. И такой сильный голос. Такое величественное, торжественное драматическое сопрано с чарующим тембром. Ее божественный голос позволяет еще глубже проникать в непостижимые глубины русской поэзии. Голос певицы Ларисы Косаревой - сильный, глубокий и несколько грустный - звучит властно и драматично... Нина Заречная - образ мечты. Лариса Косарева - ее воплощение".

ВЯЧЕСЛАВ КУПРИЯНОВ В ЖУРНАЛЕ ЮРИЯ КУВАЛДИНА "НАША УЛИЦА"

Вячеслав Глебович Куприянов родился 23 декабря 1939 года в Новосибирске. Окончил Московский институт иностранных языков. Автор многих книг и журнальных публикаций. С 1985 года регулярно выходят его поэтические и прозаические книги в Германии. С 1986 года он получает различные литературные стипендии в Германии. С 1992 года является членом Международной группы писателей в Регенсбурге. Его стихотворные сборники в переводе на немецкий язык получают высокую оценку немецких критиков и литературоведов: в 1997 году его сборник "Лупа железного времени" назван лучшей книгой февраля месяца, в 2003 году после Франкфуртской книжной ярмарки, где он был неофициальным гостем, его сборник "Телескоп времени" оказывается на первом месте в списке лучших книг ноября (на втором – новый роман нобелевского лауреата Имре Кертеша). Этот список тайным голосованием определяют 35 ведущих критиков из Германии, Австрии и Швейцарии. В "Нашей улице" печатается с 2000 года.

АЛЕКСАНДР КИРНОС В ЖУРНАЛЕ ЮРИЯ КУВАЛДИНА "НАША УЛИЦА"

Александр Ефимович Кирнос родился 7 августа 1941 года в городе Козловка Чувашской СССР. Окончил Ленинградскую Военно-Медицинскую Академию в 1964 году. В армии и после демобилизации до 2000 года работал врачом-хирургом. Печатался в журналах и альманахах России и Израиля, в 1993 году вышел сборник стихов "Дорога к Храму". Автор «Нашей улицы». В 2012 году в издательстве «Зебра Е» вышла книга повестей и рассказов «Тыча».

Александр Кирнос

СЧАСТЛИВАЯ

рассказ

Человек рождается не по своей воле, никто его не спрашивает, хочет ли он жить на этой земле, зачастую рождение - результат случайного стечения обстоятельств, а родители абсолютные дилетанты, и, если даже Всевышний, создав первую пару людей, через несколько часов разгневался и выдворил их из рая за проступок, все последствия которого они не могли осознать, то, как можно было требовать терпения от Сони, которая не знала, что она беременна до тех пор, пока ребёнок ножкой не толкнул её под сердце.
Чудом выжившая в блокадном Ленинграде, вывезенная на Урал в тяжелейшей дистрофии, Соня заснула однажды под одной шинелью с выздоравливающим после ранения солдатом, который напоил её горячим сладким чаем с сухарями. Через месяц он выздоровел окончательно, и его снова отправили на фронт, а ещё через восемь лун родилась Вера. Соня назвала её так, потому что верила, что тот, кто там наверху вершил судьбами мира, не посмеет отобрать у неё Володю, не показав ему ребёнка.
Шла война и, наверное, ангелы были очень заняты или её молитвы были не очень верно поняты, но что-то не сложилось. Через год Соня, работавшая медсестрой в госпитале, в обожжённом, слепом, одноногом танкисте узнала своего Володю, выходила его, забрала к себе и в конце войны они все втроем вернулись в Ленинград.
Володя чуткими нервными пальцами прикасался к Верочкиному лицу, быстрыми лёгкими поцелуями покрывал крохотные пальчики её ног. Верочка заливисто хохотала, а Соня молча глотала слёзы, не зная благодарить или проклинать того, кто вернул ей искалеченного мужа, но не дал ему возможности хотя бы один раз взглянуть на дочку.
Зимними вечерами все жильцы коммунальной квартиры собирались в их комнате, Володя доставал из футляра единственный военный трофей, уцелевший в бедламе эвакогоспиталей аккордеон фирмы Вельтмайстер, смахивал бархоткой несуществующую пыль и, нежно перебирая перламутровые клавиши, медленно начинал свою любимую песню. "Под го-о-о-родом Горьким", - глубоким глуховатым баритоном выводил он. "Где ясные зойки", - тоненьким дискантом подтягивала Верочка.
Уже в первых числах мая с аккордеоном и Верочкой добирался Володя до ближайшего маленького сквера на углу Малого проспекта и 9-й линии Васильевского острова, Верочка садилась у его ног, и они запевали любимую песню. Прохожие бросали медяки в жестяную кружку, а уже ближе к вечеру подкатывались на деревянных платформах два приятеля Володи и все вместе они шли домой, Володя в центре, его друзья по краям, сомлевшая Верочка сидела на плечах одного из них. Жёсткое стаккато Володиных костылей и деревяшек, которыми отталкивались безногие, сопровождало их марш. В комнате мужчины молча выпивали по стакану водки, и гости растворялись в зыбком мареве белой ночи.
Соня, выбиваясь из сил, дежурила в больнице сутки через сутки, в свободное время подрабатывала дворником, а когда ей было совсем невмоготу, ездила на Пискарёвское кладбище и долго молча сидела у дальней левой от входа братской могилы беседуя с родителями и Богом. Волны надежды и отчаяния то вздымали её всё выше и выше, то безжалостно обрушивали вниз, и третьей послевоенной весной, когда устье Невы было в чёрных оспинах от рыбаков, ловящих корюшку, она не выдержала.
Похоронили её на Смоленском кладбище, Володю пристроили в дом инвалидов, где он вскоре умер, а Верочку отдали в интернат.
В интернате Верочке объяснили, что её не хотели, что она случайно родилась, а раз так, думала Верочка, если она была игрой случая, то и весь мир тоже всего лишь игра случая. Маму она помнила смутно, об отце старалась забыть, её семьёй стал интернат, где росли такие же, как она, случайно родившиеся и случайно уцелевшие дети войны.
Верочка не могла простить родителям многое, но, прежде всего то, что они родили её, а потом выбросили одну в огромный, чужой и холодный мир. Соня была виновата в том, что у неё не хватило сил, и она покончила с собой, а Володя вообще не имел права быть отцом, как можно такое себе позволять, если ты идёшь на фронт.
Безответственность взрослых ужасала её. Оставшись одна совсем маленькой, она очень рано почувствовала, как страшно самой принимать решение, любое решение, ведь последствия могут быть непредсказуемы и винить будет некого, а Верочка не хотела жить с чувством вины, из-за которого умерла её мать. Но и слепо исполнять чужую волю Верочка тоже отказывалась, она помнила, что стало с её отцом, а Верочка не хотела быть несчастной.
- Я всё равно буду счастливая, - шептала она сама себе долгими зимними ночами. Верочка стремилась к независимости, она не доверяла ничему, ни предопределению, ни случаю, в глубине души полагая, что эти противоположности на самом деле две стороны одной медали.
Уже в медицинском училище она познакомилась со странной неулыбчивой девочкой, которая жила недалеко от Исаакиевского собора на улице Плеханова. Свою квартиру она называла Ноевым ковчегом, а когда Верочка поинтересовалась, что это, долгим пристальным взглядом посмотрела на неё, и ничего не ответив, ушла. Но через две недели она передала ей пакет с толстой тяжёлой книгой, сказав, что читать её можно только дома. Так Верочка впервые познакомилась с Библией, но первые же страницы поразили её жестокостью Бога, вышвырнувшего из рая Адама и Еву, и она утвердилась в своей правоте: нельзя прощать взрослых за то, что они делают с детьми, и нельзя иметь детей, если ты не готова отдать всю себя ребёнку до тех пор, пока он в тебе нуждается. Но ведь, если ребёнка любить, то он будет нуждаться в тебе всегда, и ты не сможешь распорядиться своей жизнью, не сможешь даже умереть, с ужасом поняла Верочка.
Она рано стала женщиной, но ни один из встреченных ею мужчин не затрагивал её сердца, она холодно и расчётливо выбирала того, кто мог оградить её от неведомого ужаса.
Когда ей было 25 лет, на пляже в Зеленогорске её внимание привлёк высокий немолодой мужчина с властными серыми глазами и удивительно пластичными руками. Длинные пальцы скрипача дисгармонировали с широкими запястьями и рельефными мышцами штангиста. Виктор был известным хирургом, от звонка до звонка прошедшим войну, о чём она узнала, когда увидела его в операционной клиники, где работала после окончания медучилища.
В присутствии Виктора она чувствовала себя удивительно спокойно, тогда же она впервые перестала интересоваться, была ли её жизнь случайностью или предопределением. Виктор был человеком, который имел право принимать решения, и Верочка ни минуты не сожалела о том, что вскоре без раздумий отдалась ему в кабинете, где он остался на ночь после тяжелой длительной операции. Единственное, что её мучило, это неизвестно откуда взявшееся воспоминание об этих гибких пальцах, которые уже когда-то давно ласкали её.
Верочка заинтересовалась эзотерикой, буддизмом, ей страстно хотелось узнать, кем она была в прошлой жизни и где она встречалась с Виктором. Виктор, улыбаясь, соглашался быть кем угодно: лордом Бекингемом, герцогом Ришелье, Фуке, Рахманиновым - для Верочки было несомненным, что у мужчин, которые любили её в прошлых жизнях, были длинные, гибкие пальцы.
Как-то на пляже в Зеленогорске, где Верочка впервые пять лет тому назад увидела Виктора, она поранила ногу об осколок бутылочного стекла и Виктор, утешая её, лёгкими поцелуями перебирал пальцы её ног и она, впервые за всё время их отношений, счастливо и беззаботно смеялась. И только, когда они вернулись в Ленинград и Виктор уехал к жене, а Верочка осталась одна в комнате коммунальной квартиры старинного дома на Васильевском острове, единственное окно которого выходило в двор-колодец и куда никогда не заглядывало солнце, в той самой комнате, куда семья вернулась после эвакуации, Верочка вспомнила, кто был тот единственный мужчина в её жизни, на чьи ласки и поцелуи откликалась каждая клеточка её тела.
Эту белую июньскую ночь Верочка провела без сна, плакать она так и не научилась и только до крови искусала себе губы. Утром она пошла на Смоленское кладбище, после долгих поисков нашла могилу родителей и долго сидела у заросшей бурьяном плиты, пытаясь понять, в утешение или насмешку дарована была ей встреча с Виктором. Ржавые колёсики где-то на небесах со скрипом шевельнулись, и через четверть века вместо рано умерших родителей в её жизни появился мужчина, с которым она снова почувствовала себя ребёнком, расслабившись и забыв о коварстве судьбы и жестокости Бога.
Через две недели Верочка поняла, что она беременна, а ещё через неделю Виктор умер от остановки сердца, так и не узнав, что он стал отцом.
Верочка вытащила из шкафа старый Вельтмайстер, к рождению дочери она научилась играть "Под городом Горьким", и уже через два года "где ясные зойки" подтягивала Наденька, и на эту песню, как мотыльки на свет, стягивались довоенные старушки из соседних комнат.

"Наша улица" № 98 (1) январь 2008

ЭДУАРД КЛЫГУЛЬ В ЖУРНАЛЕ ЮРИЯ КУВАЛДИНА "НАША УЛИЦА"

Эдуард Викторович Клыгуль (1937-2008) родился 16 марта 1937 года в Москве. Окончил Московский авиационный институт, кандидат технических наук. Первый рассказ написал в первом классе, стихи начал писать в 17 лет. Занимался в литературном объединении "Чайка" у Сергея Поделкова в 1961-1963 годах. Первый сборник стихов "Избранное" (самиздат) - 1966 год. Первые очерки и рассказы напечатаны в многотиражной газете завода "Союз" - "Вперед" - в 1963-1975 годах. Книга "Облака моей юности", изд. "Легион-Автодата", 2001 г. С 2002 года является постоянным автором журнала "Наша улица". В 2002 году принят в Союз писателей Москвы. В 2003 году в издательстве "Книжный сад" вышла книга повестей и рассказов "Столичная". В 2007 году в издательстве "Гелеос" вышел роман "Женщины столичного банкира". Юрий Кувалдин писал о прозе Эдуардв Клыгуля: "Неуклончивая правда жизни ("что есть") для Клыгуля, как и для меня, уже путь к сознанию цели и идеала. Я - приверженец художественной серьезной литературы, именно, подчеркиваю, художественной, то есть, можно сказать, что главное для меня - форма, "как" написано произведение, а не "что" в нем написано. Русский человек знает какую-либо одну из этих двух крайностей, середина же между ними не интересует его; и потому обыкновенно он не знает ничего или очень мало. Преодоление ограничений, которые накладывает материал на технические возможности писателя, все большее уподобление произведений искусства явлениям жизни - таков общий закон развития художественной деятельности человека. Параллельно шел процесс преодоления ограничений, накладываемых эстетическими теориями. Расширение сфер литературы, все большее приближение ее к жизни - неуклонная тенденция эстетического движения. В современной литературе и искусстве (например, в некоторых течениях киноискусства итальянского неореализма; и "Семь дней в Риме", на мой взгляд, Клыгуль написал в этом ключе; я, читая этот блестящий этюд Клыгуля о Вечном Городе, вспоминал не менее блестящий фильм Феллини "Рим") это приводит к демонстративному отказу от условностей, к представлению о том, что художественная правда достижима лишь на путях отказа от красивостей, от украшательства, от "искусственности искусства"".