МИХАИЛ ХОЛМОГОРОВ (1942-2017) КНИГА ЗА МЕСЯЦ

 

МИХАИЛ ХОЛМОГОРОВ (1942-2017)

КНИГА ЗА МЕСЯЦ

Потеря скорости, неспешная работа. А ещё точнее: советские издательства – могила для талантов. Причём не персональная могила, а братская. Миша Холмогоров неспешно идёт по красной ковровой дорожке длинного коридора «Московского рабочего», горкомовского КПСС издательства, Чистопрудный бульвар, 8. Жалуется, невозможно втиснуть в темплан. Моя «Улица Мандельштама», в папке с завязками, лежит уже десятый год. Курим в отличном кабинете Миши «беломор». Заглядывает завотделом бумаги Уставщиков, кивает, чтобы зашли к нему. Бумажник с похмелья, говорит, что пить один не может. Закрывает дверь на ключ, достаёт из «дипломата» бутылку «столичной»… Потом Уставщиков мне пригодится. Только Горбачёв разрешил кооперативы, как я тут же зарегистрировал в исполкоме свой. «Рабочий» остановился, а я помчался. В начале месяца Миша мне сдал свою толстенную папку с рукописью «Авелевой печати», а в конце я его приглашаю разгружать тираж. Уставщиков справно подкатывал мне вагонами (склад был в Южном порту) бумагу под наличный расчёт. Глаза Миши выражали ужас священного недоверия ко мне: «Кувалдин маг и чародей!» - неслось из его губ.

Я вижу товарный вагон в полумраке станции. В вагоне - 65 тонн бумаги на производство одной моей книги. 130 рулонов по 500 кг каждый. На стотысячный тираж. Сыктывкар, Кондопога, Архангельск, Котлас, Краснокамск… Шли ко мне вагоны. Круг моего общения: железнодорожники, грузчики, шофера, директора ЦБК, директора типографий, директора «Союзкниги», «Роскниги», «Москниги»… Одна книга вывозится из типографии тентованными трейлерами. На базах тираж разгружают автопогрузчиками. Раскидывают по огромным железнодорожным контейнерам по несколько экземпляров вместе с другими названиями, и отправляют по книготоргам: Киевский книготорг, Рижский книготорг, Одесский…  Слово, книга, бумага… В разных словах я довольно часто вижу то, что не замечают другие. Например, в слове «химия» я вижу имя других слов, которые вырастают одно из другого. Химия имени! За каждой вещью и не вещью в этом мире закреплено имя. Собирательное какое-нибудь имя вроде «бумага».

Поговорим об абсурде. Моя книга «Улица Мандельштама» вышла в 1989-м году, а читатель родился в 2000 году, и говорит мне, что не может оторваться от книги, что подобного он ничего не читал. Я прокручиваю в голове случившееся и никак не могу взять в толк, как это произошло. Я писал, а читателя не было, я издал, а читателя не было. Книга где-то блуждала без меня, благо тираж был для нынешних времён фантастический 100 тысяч экземпляров, и через «Союзкнигу» разлетелась во все уголки земного шара. Понять сие столкновение книги и читателя не в состоянии, хотя верую, потому что именно абсурдно. Миша Холмогоров пожимал плечами, не веря в происходящее.

Я всегда был окружён пачками книг и при этом тихонько потирал руки, которыми нужно было разгружать фуру с тысячью пачками тиража, доставленного на Фрезерную улицу на склады «Союзкниги», когда перед глазами только и мелькали упаковки, ровным потоком летевшие на транспортерную ленту, с которой их разбрасывали одну часть туда, другую сюда, и это гигантское количество разлеталось по книжным магазинам всего Союза, в каждом из которых с видом знатока книжной сцены, а любители книг были и есть те же актёры, выбирающие себе соответствующую партию, кроме массовки, когда толстые журналы завяли, как помидоры Лесина Евгения, сотрудники которых с завистью взирали на меня, не понимая от природной лени, как это я один ворочаю стотысячными тиражами, и всё прибираю к рукам в собственном деле.

Многочисленная армия редакторов, корректоров и прочих «незаменимых» сотрудников издательств Москвы и округи оказались на улице. Книгу делает один человек! Ко мне выстроилась армия советских писателей, но я предпочитал авторов из параллельной реальности, таких как Михаил Холмогоров…

 

Юрий КУВАЛДИН

 

ПУСТЯКИ

Включу машинку, как ныне называю интернет, и я там есть, натренированный на клавишах души, стучал всю жизнь на «эрике», теперь же машинка говорит сама со всеми, да и сам я с собою говорю, стучи, мой верный друг, долби по пустякам, кто здесь, кто там бумажку снов раскрутит, закурит, и помчится по волнам летящих строк, картинок и киношек, давай же, друг мой, обращать вниманье на всяческие в жизни пустяки, из пустяков творится мироздание, в дальнейшем разлетаясь на куски, в момент распада видим зарожденье шедевров из пустяшный пустяков, таков закон всеобщего рожденья, не требующего промедленья, поскольку состоит из пустяков, ещё точней из пары пустяков, чтобы росло твоё сооруженье из ничего, как сон из облаков, чтоб ты был нов всегда для восхищенья ещё не появившихся умов, и даже сотрясателей основ, давай, мой друг, займёмся пустяками, пока они не овладели нами, из пустоты возникло всё на свете, особенно лирические дети в мгновенье превратившиеся в пиитов.

 

Юрий КУВАЛДИН

 

ХОДИМ ПАРАМИ

Во втором классе нас объединили с девочками, в 54-м, подыскал себе солнечную пару, взял её за ручку, и ходили по коридору парами, пребывая в страхе неизбежной неизвестности, постепенно приобретая навыки нежности, до сих пор старики со старухами за ручку гуляют парами заснеженными московскими бульварами, сила привычки такова, что без пары поэмы слагать нельзя, нет никакой возможности прожить без нежной зависимости, от памятника Рахманинову до памятника Достоевскому длятся парные прогулки за ручку, как гуляют внучки от памятника Достоевскому к памятнику Рахманинову, от Божедомки до Страстного бульвара, смотрите, опять идёт пара за ручку по тротуару, всё в том же репертуаре, как в романе старом, вдруг ставшим новым, таковы перемены времён и нравов, она идёт слева, а он справа, правая рука у него свободна, чтобы отдавать честь встречному генералу, карандаши и ручки, как и прежде, в пеналах.

 

Юрий КУВАЛДИН