Настолько далеко ушёл от реальной реальности, что напрочь забыл, как входить в метро, ибо просил у кассирши бумажный билетик, которыми пользовался в пятидесятые годы, входя на станцию «Дзержинская», или «Площадь революции» из проезда Куйбышева, где на углу была «бакалея», ну, естественно, чтобы на станции этой революционной погладить бронзовый нос сторожевой с пограничником овчарки, вот так вот, как говорил плотник Лавров из моего «Славянского базара», сколотивший мне мой первый письменный стол, маленький, прямо-таки игрушечный, который до сих пор стоит у меня под телевизором, а тогда мне было около двух лет, когда я взял карандаш и начал писать на чистом листе свой первый опус, причём, писал с чувствами, полностью поглотившими меня объектом Буквы, и потом пошло, как говорится, поехало среди доселе неизвестных лексических величин, но дробление слов на буквы меня постоянно вдохновляло, чтобы я подальше отходил от реальной жизни, поочередно переходя от стихов к прозе, и от прозы к стихам, пока они не сошлись во мне воедино, да еще по законам симфонической раскрепощенности, пожалуй, единственной силой, вытаскивающей все прочие качества писателя, который по мере удаления от колыбели ощущает за собой могучий текст, вознёсшийся от него на полку классиков, есть труд, и всё порождено огромным трудом, и эта особенность писать каждый день известна лишь классикам, для прочих же является абсолютно непосильной работой.
Юрий КУВАЛДИН
