Маргарита Прошина "Задумчивая грусть" заметки (часть шестая)

Маргарита Васильевна Прошина родилась в Таллинне. Окончила институт культуры. Заслуженный работник культуры РФ. Участник 5-го выпуска альманаха Нины Красновой "Эолова арфа". В "Нашей улице" публикуется с №149 (4) апрель 2012.

Маргарита Прошина

ЗАДУМЧИВАЯ ГРУСТЬ

заметки
(часть шестая)

ПОЭТИЧНОЕ СЕРДЦЕ ВЛАДИМИРА ОПАРЫ

Художник Владимир Опара подарил мне свою книжку «Ытамла». Я открыла её и обомлела – это же мастерски исполненные тексты писателя. Как же может художник так писать прозу и стихи?! Здесь присутствует врожденная духовная поэтическая чистота, присущая классическим писателям. Владимир Опара пишет так, словно на страницах бьется его поэтичное сердце, покоренное красотой явления на свет Божий только для того, чтобы быть художником. Человек рожден для того, чтобы быть художником в самом широком понимании этого слова. Высокая эротичность, не спадающая до прямых углов готового смысла. Всегда изысканность, даже вот в таком, например, стихотворении:

треугольник парусов
треугольник волос между ног
треугольник любви
полосатость полос
три угла белых птиц
плоскость  крыш
веер пальм и кубизм
вертикали флагштоков
дуга горизонта
бесконечность воды
синусоиды волн
синусоиды тел
и опять треугольник
любви

ПОРТРЕТ АЛЕКСА

Родители моего любимого кота Алекса - домашняя, уютная, изящная кошечка Матильда, и полудикий фермерский кот, имя его не знаем, прямо настоящий манул. Поэтому мой котик ведет себя дома, как настоящая рысь. Он очень строг со всеми, кто покушается на его территорию: голуби, вороны, соседский кот Честер.  Даже мухи и мотыльки не допускаются в апартаменты Алекса. Находясь в глубоком сне, или в нирване, он каким-то шестым чувством чует малейшее поползновение появления посторонних. И безжалостно пресекает их. Строг!

ЗОЛОТЫЕ КУПОЛА

Из круглых, как на корабле, окон мастерской художника Владимира Опары, с самого высокого этажа, открывается потрясающий вид на Замоскворечье, как бы со стороны Устьинского моста. Сияют обновленные купола храма в стиле нарышкинского барокко в Кадашах. Вот тут еще такое место, что понимаешь, почему Москву называли сорок сороков. Купола так вызолочены, что  затмевают всё вокруг.

ТРЕТЬЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ

Мы живем не просто в XXI веке, а, трудно поверить,  в третьем тысячелетии от Рождества Христова, а это означает триединство Бога-отца (Яхве-Яхуя), Бога-сына (Христа-Херистеоса), и Бога Святого  Духа. Значит, в этом третьем тысячелетии должны осуществляться божественные чудеса: язык станет единым, человечество станет братством. Нам остаётся только достичь любви друг к другу, научиться любви во всех её проявлениях, о чем и свидетельствуют Бог-отец и Бог-сын, пронизанные любовью. И тогда нам откроются иные миры, и мы будем бессмертными  в Слове.

ЧУГУННЫЕ КРУЖЕВА

Чугунные кружева видим, когда идем в Третьяковку от Кадашевской набережной по Лаврушенскому переулку, по которому очень любил гулять Юрий Олеша. Он, правда, выходил в другую сторону, к Москве-реке, останавливался на углу и смотрел сначала налево - на Большой Каменный мост, а потом направо – на Москворецкий, и думал, в какую сторону ему пойти. Думал, покуривая, минут десять. Потом все же шел налево, переходил Большой каменный мост, миновал Красную площадь, и ноги сами приводили его в ресторан «Националь», в котором любили по рюмочке отметиться такие люди, как Никита Богословский, Марк Бернес и многие другие известные люди. Но я не об этом. Я вернусь к узорчатой решетке Демидовской усадьбы. Дело в том, что многие годы я проработала там, в научной педагогической библиотеке им. Константина Ушинского. Решетка ворот и забора отлиты на демидовских уральских заводах для усадьбы Демидовых в Нескучном саду. Затем Демидовы отстроили в Замоскворечьи усадьбу, главный дом, флигеля, сад и парк, пруды и фонтаны. От Большой Ордынки усадьба занимала место до Старомонетного переулка. А вглубь - от Большого Толмачевского переулка до Пыжевского. А в советское время – в 1943 году – в усадьбе расположилась библиотека, перед которой была поставлена задача собрать учебную, методическую, психолого-педагогическую литературу, от истоков до современности. Когда я прохожу мимо этой чудесной усадьбы, меня охватывает ностальгическое чувство по русской старине.

ПЕСЬИ ГОЛОВЫ

Провинция - это не место жительства, это состояние души. Есть люди, родившиеся в столице, в Париже, в любых других городах, но корнями, уходящие в провинцию, глубоко провинциальны в душе. Они наглухо закрыты от всего нового, зашорены, панически боятся воспринимать новую жизнь, быть открытыми для мира. Они не говорят, а вечно от своей глупости всё осуждают, ругают всё, что в их рамки не укладывается. Они мне напоминают странниц Александра Островского, которые всегда друг друга пугают, что придут люди из белой арапии с песьими головами. Они-то и подобные им и ждут конца света.

БУНИНСКИЙ РОЯЛЬ

В библиотеке им. Ивана Бунина на улице 1905 года, дом 3 всё пропитано любовью к творчеству и жизни великого писателя. Каждый посетитель библиотеки может познакомиться со всем этим в специальном Бунинском зале. Особую ценность, на мой взгляд, представляет большой рояль фирмы «Ronisch», 1870 года, что удивительно - это год рождения Ивана Бунина. Подарил этот роскошный инструмент Михаил Александрович Александров -  заслуженный деятель культуры Польши, директор общества и Конкурса имени Фридерика Шопена в Москве. Я так любила этот рояль, что разговаривала с ним каждый день, как с живым, здоровалась и говорила : «Сейчас я тебе попить принесу, милый». Потому что зал был очень сухой. Протирала пыль, бережно закрывала после всех концертов, которые я регулярно проводила в библиотеке, и благодарила его за счастье, которое нам дарила музыка.

ЯБЛОКИ

Я сегодня пошла на рынок и купила яблок сорта «шафран», с розовым боком, солнечные, небольшие, наши, подмосковные, родные. Обычно с 19 августа начинали есть яблоки. Так повелось с детства. С этой поры приступали к уборке урожая. Яблоки сушили, мариновали, варили варенья из яблок с черноплодной рябиной. И до весны подавали к чаю выпеченные шарлотки, и все хозяйки обменивались рецептами приготовления их. Я шла с яблоками домой, и вдруг услышала колокольный звон.

АННА ГРИГОРЬЕВНА

Судьба  была предельно сурова к Фёдору Достоевскому, особенно в молодые годы. Подобные испытания ломали судьбы многих, но талант  и потребность писать позволяли ему преодолевать все препятствия на тернистом жизненном пути. Но у него была одна проблема, которую, подчас, преодолеть у него не было сил. Я имею в виду его отношения с женщинами. В период работы над «Игроком» - эта проблема проявилась наиболее ярко. Он был весь издерган, замучен, буквально зачумлён ситуацией, в которой оказался в связи с договором с издателем Стелловским. Если бы рядом с ним в это время была любящая женщина, то он бы всё это переносил гораздо спокойнее. На мой взгляд, он был неудовлетворённым мужчиной,   он с его страстью, с его сексуальной потенцией, с его эротической одержимостью не мог обходиться без любви. И тут судьба посылает ему молоденькую, сразу влюбившуюся в него Аню Сниткину. Они сошлись в любовном экстазе сразу, он буквально съел её, творчески взлетев до небес. За очень короткое время надиктовал  «Игрока», постоянно прерываясь для близости. Роман был сдан в срок. И жизнь потекла в заоблачных высях любви и творчества.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ КОТА

Моему коту Алексу исполнилось пять лет, и он стал очень вдумчивым, у него появилась привычка к долгим размышлениям. В молодости он был резковатым, даже диковатым, не переносил гостей, кидался на них, и сразу же прятался под ванну или под диван. Теперь он очень приветливо и дружелюбно встречает друзей дома. Любит посидеть с ними за столом, и непременно отпробовать то, что едят гости. Спокойствие его выражается в позе задумчивого льва, с вытянуто лапой.

ТАРТУ. ЛОТМАН

Мне довелось поработать в библиотеке Тартуского университета, бывшего Юрьевского. Во времена советов это был островок свободомыслия, а уж культурой внутренней Прибалтика всегда отличалась от всего другого пространства. Они всегда поражали умением ненавязчиво общаться, интеллигентной вежливостью, достойностью, уважением к личности. В это время там работал выдающийся филолог Юрий Лотман. Его ученики поражали своей восторженной преданностью науке, даже какой-то, в хорошем смысле, одержимостью. Особое место в университете занимала старинная библиотека, расположенная в старом парке, в замке в готическом стиле, с одной сторону полуразваленном, с другой – вполне сохранившимся и уютным. То, что уничтожалось по спискам главлита запретное в СССР, подвижники в этой библиотеке находили возможность всё это сохранять. Я держала в руках прижизненное издание «Критики чистого разума» Иммануила Канта. Я не раз видела, как Юрий Лотман непринужденно беседовал со своими студентами.

СЛОВА РАЗБЕГАЮТСЯ

В жизни у меня никогда не возникало проблем,  как выразить свои мысли в разговоре с кем-то на любую тему. И я считала, что язык у меня подвешен хорошо. Оглядывая свою жизнь, я вдруг задумалась над тем, что все мои разговоры куда-то провалились, исчезли, как будто я никогда и ничего не говорила. И, надо сказать, что, перечитывая Антона Чехова, я удивилась его жизненности и современности. Конечно, тут у меня с кончика пера просится довольно избитая фраза: классики не умирают, что они живее всех живых. Я тут же взяла ручку и стала писать и почувствовала, что слова разбегаются, когда я пытаюсь их собрать в законченную, осмысленную фразу, причём не простую, а художественную. Каждый день я чувствую, как слова окружают меня и просятся на бумагу.

ПЕРЕУЛКИ СРЕТЕНКИ

Недавно я пошла вниз со Сретенки по Большому Сухаревскому переулку, удивляясь  как испортили двумя бетонными, советскими жилыми башнями старомосковский архитектурный ансамбль. Место этим башням где-нибудь в Лионозово или в Зюзино. Я шла и думала, почему же люди так стремятся втиснуть в центр свои дома. И пришла к мысли, что только закомплексованные люди хотят жить поближе к властям, к Кремлю. Весь переулок забит машинами. Одна на одной ютятся фирмы и фирмачки, возле которых стоят девицы с мобильниками и сигаретами, в туфлях на высоченных каблуках, томятся от безделья. Я вышла на Трубную улицу, на которой практически вообще не осталось ни одного старого дома. Я свернула налево посмотреть следующий переулок. Он круто поднимался в горку. Идти было тяжело. Новоделы этого переулка как бы оправдывали его название - Последний. Лужковский наводел с башенками подавил остатки старой архитектуры. Поднялась на Сретенку. Свернула направо, чтобы изучить следующий переулок, параллельный двум предыдущим. Это был Большой Головин переулок, стекающий вниз к Цветному. Здесь была та же история с архитектурой - вырублена вся старая Москва. Изучать так изучать! Потом пошла в горку  в следующий переулок - Пушкарёв. Он являл собой ту же картину, которую я наблюдала в тех переулках. Другим за Пушкарёвым был Большой Сергиевскиё переулок, ничем себя не отметивший  в моей памяти. В Колокольниковом переулке меня удивило ГАИ Московской области, что они тут забыли? Самым интересным оказался Печатников переулок с домом внизу, который я назвала по своей мрачности домом Раскольникова. Думаю, вот сейчас из подворотни выйдет Родион Романович с топором и шарахнет меня по голове.

ВОСПИТАНИЕ КУКОЛ

У меня была страсть к учительству. Я рассаживала кукол в классе. Каждая кукла имела у меня своё имя: Наташа, Нелли, Инна, Татьяна и Геночка. Наташа была самая крупная целлулоидная   с большими синими глазами, в бордовом, строгом платье в складку. Она была отличницей и старостой класса. Нелли - очень кокетливая, немецкая, из папье-маше, с белыми кудрявыми волосами и платье у неё было легкомысленное - белое, в оборочках с синими цветочками. Училась она на тройки. Инна была со стрижкой мальчика. Она была дисциплинированная и хорошистка. Татьяна - самая красивая ученица в классе, немецкая кукла с закрывающимися голубыми глазами и прекрасными белыми локонами. У неё было самое красивое гипюровое платье и белые туфельки с белыми носочками. Только Танечка ходила в школу с красной сумочкой, которую я ей сделала. Танечка была гордостью класса. Геночка, почему-то  я всегда называла его ласково, был болезненным мальчиком, в синих штанишках и белой водолазке. Маленькие тетрадки и книжки я шила для них сама. Всё это я попыталась выразить в рассказе «Уроки деревни» через образ молодой учительницы Зои, которая по распределению попала в сельскую школу. Рассказ готовится к публикации в сентябрьском номере журнала «Наша улица».

НА ТАГАНКУ НА ИСТОК-РЕЧУШКУ

Маркиз де Сад сидел за маленьким столиком в фойе и торговал своими книгами. Это были его дневники об изощрённых способах секса. Когда я протёрла глаза, то под личиной этого «извращенца» узнала знаменитого артиста Валерия Золотухина. В жизни я его увидела впервые. Хотелось его ущипнуть, чтобы убедиться, что он живой. Я достала деньги, чтобы купить у него один из дневников. Но, увидев рядом со мной известного и знакомого ему человека, он вскочил, сказав: «Я вам лучше подарю свою книгу прозы». Он буквально сорвался с места, и побежал под лестницу в какую-то каморку. Через секунду он был уже передо мной с книгой «Пляши, брат, - где-нибудь играют…» Конечно, потом я эту книгу с большим удовольствием прочитала, наслаждаясь писательским мастерством автора. И был спектакль. Виртуозно, как единый ансамбль, играли Ирина Линдт, Феликс Антипов, Тимур Бодалбейли, Иван Рыжиков. И, разумеется, сам писатель, подаривший мне книгу. Блистательный спектакль поразил меня невероятным сочетанием цирковых трюков, атмосферой сумасшедшего дома. В нём перекликаются «Палата №6» Антона Чехова с бурлеском гениального Юрия Любимова.

СОВЕТСКАЯ ИНЕРЦИЯ

Было время, когда возможность подписаться на литературно-художественные журналы, их ещё называли толстыми, считалась привилегией.  Получить такой журнал в библиотеке на дом, удавалось прежде самим библиотекарям, их друзьям, родственникам и, записавшись в очередь, через несколько месяцев, если за это время журнал не «зачитают». Это и понятно, ведь в них удавалось печатать авторов, которых либо не издавали при жизни вообще, либо печатали авторов, мыслящих свободно. Вместе с исчезновением СССР, исчезла и цензура, и хлынул многомиллионный поток запрещённой ранее литературы. Но коллективы этих журналов не хотели и не хотят мириться с этой реальностью. Потребности в них нет никакой, поскольку любой автор может спокойно пойти в типографию, и напечатать то, что ему нравится без всяких редакторов. Но сила этих совковых коллективов не утрачена. На всех углах они кричат, что без них литература погибнет, и выкачивают всеми правдами и неправдами средства из бюджета. Мало того, навязывают свои издания библиотекам, используя чиновничий административный ресурс, ибо в продаже их никто не покупает.

ОТ ВЫСОЦКОГО ЧЕРЕЗ ЧЕХОВА К БУЛГАКОВУ

От Цветного бульвара есть чудесный проход, который знают только истинные москвичи, к дому № 15 по Большому Каретному. Я шла, любуясь деревенскими задами московского центра, заросшего лопухами, крапивой, где среди берёз зияли ямы котлованов, не построенных домов обанкротившимися бизнесменами.

Где мои семнадцать лет -
На Большом Каретном, -

напевала я, выйдя в переулок и увидев с левой стороны дом с табличкой: «Здесь жил Владимир Высоцкий». Дальше ноги сами вынесли меня к невысокому зданию общества «Мемориал», во дворе которого лежит огромный валун. Перейдя этим двором в другой переулок, я будто бы оказалась в дачной местности: заросли кустов, деревьев, цветов. И ни души вокруг. И скамейка в глубине зелени. Я присела. Подняла голову вверх. Одинокий закруглённый балкон на высокой надстройке старого дома. Я позавидовала тем, кто выходит на этот балкон. Синее небо с белыми облаками. И пронзительная тишина. По 2-му Колобовскому переулку вышла к дому, в котором жил Игорь Ильинский. Актёр всегда ходил в свой Малый театр пешком по Петровке из этого ничем не примечательного дома, глядящего одной стороной на изумительную старинную церквушку. Она была закрыта. Зато была открыта церковь в Успенском переулке, в которой я зажгла свечку. На углу Успенского и Малой Дмитровки с удивлением для себя обнаружила табличку с надписью, что здесь жил Антон Чехов. Удивительно, ведь его известный дом стоит на углу с Садовым кольцом, где сейчас выставочный зал. В Старопименовском переулке я, наконец-то, увидела школу, в которой учился Василий Сталин и его сестра Светлана. По Мамоновскому и Трёхпрудному переулкам, минуя особняк Фёдора Шехтеля, я нырнула в знаменитый Ермолаевский переулок, на углу которого с Малой Бронной вагоновожатая в красной косынке отрезала голову главному редактору толстого журнала Берлиозу. Вспольным переулком я вышла к Гранатному, невольно оглянувшись на особняк Берии и ускорив шаг, опасаясь, как бы меня его сатрапы не затащили туда. Тут от дома, где жила Галина Брежнева, вышел весь в чёрном мессир Воланд, и сказал:
- Мадам, не бойтесь, вы под моей охраной.

ШИРОКИЕ МАЗКИ

Читая Борхеса, я захлебываюсь от восторга. На ночь прочла этюд о Честертоне. Три-четыре абзаца всего. Но сколько мыслей в него вколочено. Поражаюсь звучанию обычных слов, поставленных в необычном порядке. И то, что Честертон, скажем, в отличие от Дойла, не впадает в документальную чепуху, не называет номера домов, не упоминает улиц, где Шерлок Холмс расследует убийства, а рисует художественный картины широкими мазками, ничего не объясняя и не оценивая.

ПОЮЩАЯ АРФА

***
Ты для меня
Больше, чем беда,
Больше, чем вода
В пересохшей округе.
Ты для меня -
И шальная толпа,
И лесная тропа,
И друзья и подруги.

Это прекрасное стихотворение Анны Гедемин я слышу в сопровождении арфы. И как только поэтессе Нине Красновой пришла в голову мысль назвать свой альманах «Эолова арфа». Эта арфа, поющая сама по себе от лёгкого дуновения ветра. Так звучит и сам альманах. Потому что в нём гармонично поют все авторы, отобранные для публикации главным редактором - Ниной Красновой. Открывается альманах великолепным дневником народного артиста Российской Федерации Валерия Сергеевича Золотухина. Сама Нина Краснова публикует очень вдумчивую, прекрасно написанную статью об этих дневниках под названием «Болезнь». Эту высокую ноту сразу подхватывает чудесный лирик Кирилл Ковальджи, правда в прозаической форме. Вызывает восхищение такая его мысль: «Видели фильм Лени Рифеншталь? Зло бывает зачаровывающим, возбуждающим. Хищная воля к власти, как и сама власть, соблазняла на моём веку целые народы, а не только отдельных людей». Много чего интересного можно прочитать в этом альманахе, вышедшим под номером пять. Ждём шестой выпуск.

ОНА ПРИДЁТ ЗА КАЖДЫМ

Пасмурным августовским утром я ощутила приближение осени. В слове осень, впрочем, как и вообще, в каждом, практически, слове, несколько понятий. С одной стороны, это моё любимое время года, с другой - вторая половина жизни, в третьих - философское понятие. Сегодня я проснулась с осенним настроением, которое перенесло меня в театр Красной армии на спектакль  Алехандро Касоны (перевод В.Левитова), - испанская легенда в 2-х действиях «Та, которую не ждут…», - поставленный народным артистом РФ Александром Бурдонским. В глубине сцены - дверь, на которую все персонажи время от времени  поглядывают, потому что там иногда слышны чьи-то шаги. Обстановка напряжённая. И вот входит она - мадам смерть в исполнении Людмилы Чурсиной. Она пришла за чьей-то определённой жизнью. Но спектакль развивается так непредсказуемо, что планы её меняются. Я не буду пересказывать содержание, но пьеса заканчивается на светлой ноте. Меня до сих пор беспокоит мысль, как Людмила Чурсина согласилась играть ту, которая ходит с косой. Ответ пришёл сам собой. Это всё сделал гениальный режиссёр, не опасающийся сложных, философских проблем.

СТИЛЬ РОЖДАЕТСЯ ТАК

Есть категория творцов, которая создаёт тексты, то есть пишут то, по чему мы познаём  жизнь. А есть специалисты из окололитературной армии, кормящейся на литературе. Они занимаются выискиванием всяческих частностей  в чужих произведениях. Берутся оценивать стиль, те или иные эпитеты, качество метафор, композиционное построение. Сами же они ничего своего создать не могут, а если и пытаются, то у них рождаются приглаженные, даже прилизанные мертвые поделки. Произведение начинает жить не от того, что автор всё своё внимание уделяет так называемому стилю, а от колоссальной энергетики творца, от его полного погружения в создаваемое произведение, до натянутого нерва, который искрит как оголённый электрический провод. И эта энергия совершенно бессознательно поглощает читателя, который даже не догадывается, почему это происходит. Истинный художник срывает все покрывала, соскребает весь глянец со своих героев, полностью перевоплощаясь в них, никогда не задумываясь о стиле. Вот именно здесь и рождается оригинальный стиль. В отсутствии стиля. В появлении  доселе не бывшего стиля. Так в музыке создаются великие произведения, такие как, скажем, в произведениях Игоря Стравинского.

КАШТАН

Я привыкла видеть на московских бульварах ряды стройных лип, как, например, на Цветном бульваре. В центре деревьев осталось немного, но на окраинах осталось много зелени. Украшением этих мест стали каштаны, которые ассоциируются у меня с югом. Как-то весной в Измайлово я любовалась целой аллеей каштанов. Несколько десятков стройных, роскошных красавцев  особенно радовали глаз во время цветения. Белые пирамидальные свечи похожи на укутанные снегом ёлочки. Неподалёку от моего дома есть у меня любимый  каштан. Он одиноко, с чувством собственного достоинства возвышается над кустами. Это настоящий красавец, крона его пышно разрослась во все стороны света. Гладкий высокий ствол поднимает его к небу. Он отличается от своих собратьев особой породистостью, и хорош в любое время года и при любой погоде. Это мой добрый друг. Каждый раз, проходя мимо, я останавливаюсь и разговариваю с ним.

МОЙ ДРУГ ИВАН КРЫЛОВ

Я подошла к Ивану Крылову, и потерла его бронзовый ботинок. Это заметила мартышка с соседней стелы. Она напяливала на разные части своего тела очки. Я хлопнула себя по карману, взяла ли я очки, и вытащила их целую связку. Неужели я сама превратилась в мартышку, рассматривающую озабоченных квартирным вопросом москвичей? И почему же всё это мне пришло на ум? Хоть Иван Андреевич и заслужил памятника, но как однажды сказал Борис Ельцин: «Не так сели!»  Да не там сидит Иван Крылов. Это место забито Булгаковым.

НЕ ТАМ

Я написала сегодня о Крылове-памятнике, стоящем не там. На Патриарших прудах должен быть поставлен памятник поэтизатору этих фантастических мест - Михаилу Афанасьевичу Булгакову. Теперь приложу и самого Ивана Андреевича с мартышкиными очками.

Иван Крылов

МАРТЫШКА И ОЧКИ

Мартышка к старости слаба глазами стала;
А у людей она слыхала,
Что это зло еще не так большой руки:
Лишь стоит завести Очки,
Очков с полдюжины себе она достала;
Вертит Очками так и сяк:
То к темю их прижмет, то их на хвост нанижет,
То их понюхает, то их полижет;
Очки не действуют никак.
"Тьфу пропасть! - говорит она, - и тот дурак,
Кто слушает людских всех врак:
Всё про Очки лишь мне налгали;
А проку на волос нет в них".
Мартышка тут с досады и с печали
О камень так хватила их,
Что только брызги засверкали.

К несчастью, то ж бывает у людей:
Как ни полезна вещь, - цены не зная ей,
Невежда про нее свой толк все к худу клонит;
А ежели невежда познатней,
Так он ее еще и гонит.

1815

АЙСБЕРГ

Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты…

Я напеваю этот до боли знакомый романс уже несколько дней, как заведённая, и мысль о «чУдном» мгновении, которое случается в течение жизни не раз и не два меня не покидает. Некоторые индивиды, первый раз открывшие книгу, могут прочитать и как «чуднОм». В юности я воспринимала это произведение как единое целое в гармонии текста и музыки. С годами вдруг как-то давно знакомые строки показались мне такими простыми, такими обыденными, даже банальными. В чём тут дело? Я стала пристальнее вглядываться в слова. Какие-то стёртые, невыразительные. Ну, что это за рифма: «мгновенье» - «виденье»?! И вот тут, мне как бы открылся секрет художественного произведения. Я вспомнила Антона Чехова, который всем и всюду повторял: пишите простыми, понятными словами, вычёркивайте определения глаголов и существительных, избегайте многословия, длинный абзац постарайтесь выразить одной фразой, потому что всё остальное уйдёт в подтекст. И я поняла, что это стихотворение Александра Сергеевича Пушкина подобно айсбергу.

АСТРЫ

Я поставила в высокую вазу астры. И для меня наступила моя любимая осень. Я так люблю запах осени, паутину, переливающуюся на солнце. Осенние краски передают самые разные цвета и оттенки настроения, окрашивая мир вокруг. Мои любимые цветы астры и хризантемы, связаны с воспоминаниями о детстве, когда мама срезала поздней осенью в саду цветы, и дом утопал в них. Каждое утро, просыпаясь, я смотрела на астры, и они представлялись мне звёздами на небе с разноцветными мирами. Дом наполнялся ароматом пирогов и варенья.

“Наша улица” №154 (9) сентябрь 2012

Маргарита Прошина "Задумчивая грусть" заметки (часть пятая)

Маргарита Васильевна Прошина родилась в Таллинне. Окончила институт культуры. Заслуженный работник культуры РФ. Участник 5-го выпуска альманаха Нины Красновой "Эолова арфа". В "Нашей улице" публикуется с №149 (4) апрель 2012.

Маргарита Прошина

ЗАДУМЧИВАЯ ГРУСТЬ

заметки
(часть пятая)

ПРОВОКАЦИЯ КАК ЛЮБОВЬ

По прелестным арбатским переулкам, проходными дворами я вышла к галерее А-3, чтобы посмотреть выставку Михаила Алшибая под странным, страшным, провокационным название «Эксгумация». Но когда я стала рассматривать картины, совершенно гениальные в своей завершенной сути, поскольку их авторы-художники давно покинули сей свет, то поняла всю искреннюю теплоту этой экспозиции. Конечно, в наше время в названиях выставок должен быть провокативный вызов, дабы привлечь внимание зрителей. Но в данном случае дело не в названии, а в любви Михаила Алшибая, художника и коллекционера, к полузабытым, но одаренным  художникам. «Золотой фараон» Гаяны Каждан, «Процессия»  Александра Камышова, «Веревочная лестница» Андрея Демыкина поэтично говорят о воскрешении исчезнувшего времени, в поисках которого находился и великий Марсель Пруст. Для истинных талантов, таких, как сам Михаил Алшибая, времени не существует, потому что они запечатлели свою душу в вечности.

В ЧЕТЫРЕ ОКНА

Бывают такие места вблизи Москвы, которые представляют собой как бы конец света. Дорога заканчивается при  въезде в деревню. Автобус разворачивается и уезжает. За деревней во все стороны раскинулись почти дремучие леса, в которых преобладают ели и сосны, где тьма грибов и ягод. Одна изба была в четыре окна, что говорило о том, что в ней живут необычные люди, поскольку все избы деревни были в три окна. В избе из четырех окон жила старая женщина, родившаяся еще до революции. Её муж в японскую войну был ранен в Порт-Артуре. И вот когда она об этом узнала, то отправилась за  мужем в совершенно неведомое место через всю страну. Неграмотная.  И что самое удивительное, нашла его, и привезла домой. Как сама она говорила - привезла своё счастье. Они прожили долго и счастливо около тридцати лет. Нажили троих детей, которые уехали в Москву. Потом муж умер. Она осталась одна. К ней относились с подозрением, а с другой стороны с почтением. Она для обитателей деревни была загадочной. Но к старости они все сблизились. Всех старух объединило одиночество.

ЯЗЫК ПИСАТЕЛЯ

И я опять вспоминаю, перечитывая на ночь, «Золотую розу» Константина Паустовского. Эта удивительная вещь пронизана красотой слова. После Паустовского хорошо почитать прозу современного писателя Юрия Кувалдина. Я наслаждаюсь его поэтическим языком, со вкусом построенными фразами, скрытой иронией, нежностью, легкостью. В каждом произведении присутствует интонация, мелодия. Ни одно слово автор не напишет зря. Это настоящая классическая проза, автор выработал свой стиль, в каждом произведении чувствуется своя мелодия, ритм. Например, в романе «Так говорил Заратустра», каждая глава начинается со встречи Нового года, вся жизнь героев строится от одного Нового года до другого, от ёлки к ёлке. А ёлки служат своеобразными вехами на пути человека от рождения к смерти.

КРАСОТА

Когда я вижу у писателя со вкусом удачно построенную фразу, то довольно часто вспоминаю «Золотую розу» Константина Паустовского. Само повествование в этой вещи пронизано украшенностью, и я понимаю, что художественная проза - это украшенный со вкусом текст. Так безликая массовая архитектура, то есть вообще без архитектуры, а плоские блочные дома навевают тоску, как будто их делали такие же серые, плоские люди, лишенные чувства прекрасного. А вот в старой Москве еще встречаются дома с лепниной, с резными наличниками, с кариатидами и атлантами, с мозаикой модерна. И ты понимаешь, что человек рожден жить украшено. Не напрасно говорится, что именно красота спасает мир.

МЫСЛЬ ЕСТЬ СЛОВО

Я вспоминаю, что во времена моего детства самым любимым занятием у меня и моих друзей было чтение. Например, я наслаждалась книгами Николая Гарина-Михайловского:  «Детство Тёмы», «Гимназисты», «Студенты», «Инженеры». Позднее я была влюблена в прозу Уильяма Фолкнера, в  трилогия о Сноупсах. И тогда я стала замечать, что мой мысленный мир расширяется через мастерски написанное художественное слово. С годами я стала понимать, что мысль как таковая выражается только словами. Некоторые люди думают, что мысль – это нечто воздушное, неосязаемое. Но там, где нет слова, там нет мысли. Да. А тогда, в детстве и юности мы любили собираться вечерами в укромных местах и пересказывать только что прочитанные книги. Особенным уважением пользовались ребята, которые имели доступ к взрослым книгам. Книги с той поры - самые верные мои друзья, а чтение так и осталось моим любимым занятием.  Я не понимаю вопроса о любимом писателе, каждый серьёзный, классический писатель дарит свой художественный мир. Путешествуя по миру литературы, я открываю новые и новые миры и они гораздо разнообразнее и увлекательнее для меня, чем любые другие путешествия.

НОВОЕ ИМЯ

Мария Орфанудаки - имя для меня новое. Помимо того, что проза её отличается яркой образностью, изобразительностью, в ней дан тонкий психологизм в отношениях персонажей. Обо всём этом я думала, читая её рассказ в 6-м июньском номере журнала «Наша улица» «Memory» с эпиграфом, говорящем о многом: "Ты ушёл навсегда, но не из наших сердец". Пронзило просто ощущение сопричастности, как будто со мной это происходило. Мария Орфанудаки показала глубины женской души в очень знакомых жизненных ситуациях. Она точно передала женское поведение в предлагаемых обстоятельствах. Мы начинаем вспоминать сцены, встречи с любящими людьми, и пытаемся найти ту точку, от которой начался как бы обратный отсчет, к трагическим событиям.

“Наша улица” №153 (8) август 2012

Маргарита Прошина "Задумчивая грусть" заметки (часть четвёртая)

Маргарита Васильевна Прошина родилась в Таллинне. Окончила институт культуры. Заслуженный работник культуры РФ. В "Нашей улице" публикуется с №149 (4) апрель 2012.

Маргарита Прошина

ЗАДУМЧИВАЯ ГРУСТЬ

заметки
(часть четвёртая)

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ЛЕТА

Утро первого летнего дня было пасмурным и прохладным. По небу бродили дождевые тучи, и солнце только изредка выглядывало из-за них. Я отправилась на прогулку в Царицыно, взяла зонтик, самый верный способ напугать дождь. Примета не подвела, тучи рассеялись, я шла по липовой аллее, наслаждаясь игрой солнечного света, соловьиным пением и красотой царицынского парка. Внизу блестела и переливалась река Городня.  Парк был заложен в начале XVIII века, князем Кантемиром и деревья помнят молодым поэта Антиоха Кантемира, Екатерину II, архитекторов Василия Баженова и Михаила Казакова, многое помнят молчаливые свидетели этих мест: длительный период упадка и запустения, возрождение и расцвет усадьбы Царицыно в наше время.

ТЮРЬМА

Где я? В Лондоне? В Париже? В Детройте? Что со мной?! Высоченное из красного кирпича с готическим огромным подъездом, тянущееся на несколько кварталов здание, скорее всего промышленное, по улице, по которой я шла впервые. Я никак не могла очнуться. Что это за город? Мысли мои были поэтичны и сумбурны. Солнце светило в глаза, небо было безоблачно. У дверей современных офисов ходили молоденькие девушки, все как на подбор с мобильниками, прижатыми к уху, с сигаретой, и на каблуках в 20 см. Я свернула в первый переулок налево и увидела вдали над рекой пестрое здание с прогулочной площадкой под крышей. И тут словно электрический ток пробил меня: это же тюрьма  «Матросская тишина»! Я посмотрела вновь на красное здание, и поняла, что это электрозавод, от которого шли электрические токи. Я не знаю Москвы, и никогда её не узнаю, пока не пойму, что там и в этот момент сидят живые люди.

В ДУХЕ ШЕХТЕЛЯ

Я надела розовый платочек, помня, что женщинам с непокрытой головой в церковь путь заказан. Отголоски татарского, как говорит писатель Юрий Кувалдин, обычая надевать женщинам хиджаб, а на молебне падать на пол на колени, опуская голову на руки, прижатые к полу. Русский язык как соединение татарского с латынью. Эта церковь западного стиля, с шатровым куполом, хотя одна или две головки Господа стоймя стоят высоко. На лестнице и на паперти церкви Воскресения Христова в Сокольниках расстелено сено, в вазах стоят березовые ветви, посетителей мало, в тяжелых деревянных резных окладах картины, которые можно бы было считать иконами, не получается. Церковь в стиле модерна Федора Шехтеля начала века, хотя сам Шехтель к этой церкви отношения не имеет, но дух его передан. Серебряный век, стихи Александра Блока, живопись Врубеля и Левитана, и сказочников Васнецовых, во всем как бы виден след русских сезонов в Париже. Я умиротворилась, и счастливая пошла к метро «Сокольники».

ПОСТМОДЕРНИЗМ ОСТОЖЕНКИ

Знать хорошо Москву, по-моему, невозможно, она постоянно меняется. Я несколько лет не была в районе Остоженки, не ходила по Зачатьевским переулкам. В моей памяти сохранились кривые  переулки с облупившимися фасадами домов, полуразрушенный Зачатьевский монастырь, с коммунальными квартирами. И вот я иду в Зачатьевский монастырь и не узнаю эти места, если бы мне завязали глаза и перенесли в переулки между Кремлёвской набережной и улицей Остоженка, а потом сняли повязку, я бы не поняла, где, в каком городе я нахожусь. Да, постмодернизм - великий стиль. Он способен воспроизвести любое сооружение любых стран и времен. Я всегда думаю, почему бы Кремль не воспроизвести постмодернистки в Восточной Сибири, и отправить туда кремлевских несменяемых вождей?! Зачатьевский монастырь восстановлен, переживает период ренессанса. Весь район преобразился до неузнаваемости, сочетание старых и новых зданий радует глаз гармонией и вкусом. Ощущение такое, как будто это часть Парижа или Женевы.

В МОСКВУ

И вдруг я оказалась в начале века, незаметно для самой себя свернула в калитку, обошла старинный дом с тыла, вошла в двери, и по скрипучей широкой лестнице поднялась в кабинет. У круглого стола стояли зачехленные в белое кресла. В одном из них сидел Константин Сергеевич. Увидев меня, он привстал, и сказал:
- Осмотр у нас начинается с зала.
Потом посмотрел на мои туфли, и добавил:
- А почему вы без тапочек?
Я надела кирзовые тапочки на войлочной подошве, подцепив их резинкой за каблуки.
Занавес открылся, и мы, сестры, все вместе крикнули:
- В Москву, в Москву, в Москву.
Мои сестры: Галина и Людмила.
Вот так мы и оказались в столице.

ТРАМВАЙ ПИСАТЕЛЯ

Я думаю, каждый человек не согласен с течением, исчезновением времени. Для него было бы идеальным остановленное мгновенье, чтобы он в валенках вышел из избы и сел на трамвай, чтобы ехать через всю Москву на родной завод к станку. Люди не понимают, почему они неизменно и неостановимо движутся к смерти. А ведь удел исчезнуть с лица земли уготован каждому… Кроме писателей. Кто не стал писателем, тот прожил жизнь зря. Поэтому я люблю тех писателей, у которых в прозе звенят трамваи.

НА КРЫЛЬЯХ ЛЮБВИ

Они ехали в одном вагоне, она - в первом купе, он - в последнем, и увидели друг друга только на перроне. Она спиной почувствовала его обжигающий взгляд, оглянулась, молодой человек с нескрываемым интересом смотрел на неё. Поезд прибыл в южный город. Было начало октября, справа - море, слева - горы. Солнце светило прямо в глаза, небо было чистым, ни облачка, и - голубое, даже слегка изумрудное, как будто в нём отражалось небо. Первый день отпуска, ура! Она улыбнулась, восхищённые взгляды мужчин приятны каждой женщине, и поспешила навстречу встречающим их друзьям. Они сели в машину и поехали в гостиницу. Молодой человек  остался на перроне. Но насколько она была удивлена, когда увидела его на ступенях гостиницы с цветами. Он, что, на вертолете опередил их, или на крыльях любви? Так они встретили свою половину и впереди у них жизнь трудная, напряженная, но в любви и согласии длинною в двадцать пять лет.

ВАГРАМ КЕВОРКОВ - МАСТЕР ОБРАЗОВ

Конечно, Ваграм Кеворков уже в книге «Романы бахт» предстал великолепным, тонким художником. И когда я узнала, что он начал писать в поздние годы, то удивилась вдвойне. Сразу начать с такой высоты - надо обладать немыслимым талантом. Писательское дело совершенно не похоже на режиссерскую работу. А Ваграм Кеворков снял много талантливых фильмов, работая на Центральном телевидении. Но ведь мы много знаем хороших режиссеров, которые не в состоянии написать книгу прозы, равную своим кинофильмам. Да и достойные мемуарные книги у них наперечет. Яркие книги только, на мой взгляд, у Михаила Козакова и Федерико Феллини. С ними в ряд встает и такое полумемуарное произведение Ваграма Кеворкова, как «Годы на TV» - о жизни ЦТ без утаек.
И вот я прочитала в «Нашей улице» новый рассказ Ваграма Кеворкова и была абсолютно сражена мощной, какой-то исходящей из глубины народной жизни рассказ «У скал Бермамыта». Одну мастерски исполненную сцену я не могу не процитировать:
«Жук, веселый беспородный песик, отчаянный и бесстрашный, отпугнув орлов от домика, с яростным лаем гонится за огромными крылатыми  хищниками, а поскольку орлы с трудом взлетают с ровного места, Жук преследует их до самого края куэсты, и уж тут они, плавно срываясь с обрыва, сразу же делают разворот и грозно идут на Жука, - цапнуть его, но он не дается: когда орел подлетает к нему, выпустив когти, как самолет шасси, Жук прыгает на него сбоку, стремясь прижать лапами крылья, а то и ухватить зубами крыло или хвост, и орлы позорно бегут, устремляясь на воздушном потоке прочь от плато.
Залюбовавшись отважным Жуком, Коля, строгавший доску недалеко от дома, упустил из виду, забыл про открытый нараспашку сарай. А оттуда вдруг истошный визг Белки, и Николай, обернувшись, увидел, что орел уволакивает Белку и вот-вот пролетит уже мимо! Коля изо всех сил запустил в него рубанком и попал в голову, - орел проорал гортанно, расправил лапы и Белка, упав из них, стремглав метнулась в угол сарая, а орел тяжело скользнул мимо самого лица Николая и тот успел недоструганной доской хватануть по хвосту, и орел, битый в хвост и в голову, нелепо закултыхал, то пытаясь взлететь, то мелкими перебежками, и жаль, что не оказалось рядом Жука, уж он бы отомстил за подружку».
Здесь Ваграм Кеворков выступает со своей оригинальной тематикой, далекой от столичной жизни, и этим он привлекает моё внимание, со своим особым писательским почерком, со своей фразеологией и лексикой, как будто я оказалась в горном селении, где бездонно небо и бесконечна поэзия естества.

ЗДРАВСТВУЙ, СТОЛИЦА

Там, где бесконечные потоки машин превращают воздух в отравляющие газы, и там можно найти несколько деревьев, которые пытаются противостоять натиску промзоны. Создается такое впечатление, что у нашей страны нет территории, а только этот окольцованный МКАДом участок, даже меньше Швейцарии. Что ж, мне это понятно, поскольку в империи все жители сбиваются в кучу поближе к имперской канцелярии, у нас - к Кремлю. Тут у меня возникла мысль, которую я, кажется, уже где-то высказывала, о том, что ведь при современных строительных технологиях Кремль можно один к одному воссоздать, скажем, на берегах Лены или Енисея. Эта мысль так пугает меня размахом страны, что даже дух захватывает! На одном квадратном километре у нас будет жить, если хватит людей, один человек в своем Кремле! И вот с этими мыслями я пошла не спеша, напевая песню «Здравствуй, столица» забытого композитора Сигизмунда Каца, просто так погулять от Балаклавского проспекта по правой стороне Варшавского шоссе в сторону МКАД и поражалась разнообразию растений и деревьев: яблони, каштаны, самое главное, что отовсюду слышаться птичьи трели. Здесь живут скворцы, воробьи, трясогузки, ну и, разумеется, лучшие птицы на свете  вороны и голуби.

ЁЛОЧНАЯ МИСТЕРИЯ РОССИИ

Широкая изба из в целый обхват бревен, крашеных в бурый цвет, с торцами бревен с полную луну, с множеством годовых колец, насчитать которых можно на два века. Да это даже не изба, а какой-то немыслимый в своей огромности лабаз. И тут же до небес разлапилась могучая ель, на которую хочется повесить ради праздника Нового года избушку. Но не простую, а елочное украшение, доставшееся герою романа Игорю Фелицину от дедушки, хранившего эту игрушку с дореволюционных времен. Через эту избушку непонятно как, по мгновенным ассоциациям попадаешь во дворец к государю императору Александру Второму, освободителю крестьян. Предки персонажей участвовали в разработке великой реформы, согласовывали свои предложения с царем. Роман устроен как водоворот, затягивающий меня без остатка в пучину истории России, посвящающий в жизнь нашей аристократии, в появившуюся в XIX веке интеллигенцию. «Славянский базар» дан как двойное дно из жизни автора и персонажа, та самая гостиница в Китай-городе, где обсуждали создание нового, общедоступного художественного театра Константин Станиславский и Владимир Немирович-Данченко. И елка горит огнями гирлянд, и избушка красуется среди современных зеркальных шаров. Аромат Нового года, нового века, новой, предчувствуемой России, зарождавшейся в Заиконоспасском монастыре, в Славяно-греко-латинской академии, вместе с первопечатником Иваном Федоровым. В такой ассоциативный прекрасный бег вне времени увлек меня Юрий Кувалдин своим калейдоскопическим романом «Избушка на елке».

БУНИНСКАЯ АЛЛЕЯ

Подруги приезжают из разных стран, в основном из тех, где можно бросить свои тела на пляже, и не вставать недели две. И полдня рассказывают об этом упоенно, не давая вставить слово. Убийцы! А мне приятно съездить на пруд в Бутово, до станции метро «Бунинская аллея». Я долго бродила по парковым дорожкам в поисках этой аллеи, но так и не нашла. Потом увидела купол церкви, зашла, помолилась и поставила свечку во славу великой русской литературы, в том числе за Ивана Бунина. Жаль, что я не встретила самого Ивана Алексеевича во время прогулки, но какой-то писатель мне попался навстречу, но имя его я не могла вспомнить.  Да и с какой стати в Бутово поедет Иван Бунин. С Буниным у меня вообще какая-то незримая связь, потому что я долгое время работала в библиотеке его имени. Хотя звучат эти слова очень похоже: «Бунин», «Бутово».

ШЕЛАПУТИНСКИЙ ПЕРУЛОК

Пешие прогулки по малознакомым улочкам и переулкам Москвы в длинные июньские дни - для меня удовольствие ни с чем не сравнимое. Я иду по левой стороне Яузы, в сторону Карачарово, сворачиваю направо и попадаю в Москву XIX века. Слева - остатки усадьбы в классическом стиле, справа - фабрика, но все выглядит печально: дома разрушаются, фабрика обшарпана. Кто жил в этих местах, что это за фабрика?  Дома я узнала историю этих мест.
«От Николоямского переулка отходит Шелапутинский, названный по владельцу участка на углу него и Николоямской улицы, купцу И. А. Шелапутину. Одно время переулок назывался Морозовским - по фамилии основателя знаменитой династии текстильных фабрикантов Саввы Васильевича Морозова, обосновавшегося здесь в 1820-х гг. Тогда он приобрел большой участокрадом с Яузой,на берегу которой стояли "казенныеторговые бани". На Яузу с крутого склона холма гордо смотрел его дворец, а позади внескольких каменных и деревянных зданиях разместилась текстильная фабрика. Она небыла особенно большой: на ней в 1846 г. трудились 250 работников и они вырабатывали тканей на сумму 40 тысяч рублей". (С.К. Романюк "По землям московских сёл и слобод").
По Шелапутинскому переулку, дом 3, расположена Морозовская богадельня, которая была построена в 1889-1890 гг. по проекту М.И. Никифорова на средства  Д.А. Морозова, на бывшей территории фабрики, основанной его дедом, С.В. Морозовым. После революции Морозовскую богадельню перестраивают в родильный дом, которому дают имя Клары Цеткин. В 1945 родильный дом посетила Клеманс Черчилль во время своего полуторамесячного путешествия по России. Госпожа Черчилль записала в золотую книгу родильного дома имени Клары Цеткин следующую фразу: «Если бы мне снова довелось иметь ребенка, я хотела бы доверить его судьбу этому учреждению».
Родильный дом имени Клары Цеткин сегодня стоит в полуразрушенном состоянии, затянутый зеленой сеткой. Шелапутинский переулок, как и многие другие заповедные места Москвы ждут современных Морозовых Шелапутиных…

В ИЗБЕ

Летняя звёздная ночь. Я бегу по высокому берегу реки, слева - обрыв, справа - деревенские дома. Тропинку освещает лунный свет, очень тороплюсь. Отчётливый громкий стук вынуждает меня ускорять бег. Я не сразу понимаю, что это стучит моё сердце. Вот, наконец, успела. Передо мной большая бревенчатая изба с длиной террасой, две двери, ведущие в дом, широко распахнуты. Я останавливаюсь у одной из них и замираю. Большое просторное помещение внутри похоже на храм, темнота раздвигается светом множества свечей. Я затихаю, почти не дышу. Наконец, разглядываю в полумраке людей в длинных льняных рубашках. Они читают нараспев молитвы. Их пение завораживает меня, и я остаюсь на пороге, как будто чья-то властная рука удерживает меня. Время останавливается. Мне хочется, чтобы это пение не прекращалось. Но вот молитва закончилась  Молящиеся выходят на террасу. Все они светловолосы и синеглазы. Женщины с покрытыми головами, как нынешние мусульманки. Они рассматривают меня. Лица их светятся добротой и любовью. Но добры ли они на самом деле?!

НЕВЫНОСИМО

Писатель отличается от нас читателей тем, что создаёт свой художественный мир. Чтение для меня - открытие нового неведомого мира, поэтому первое  знакомство с новым именем вызывает у меня трепет ожидания открытия, пищи для ума и сердца. Таким открытием для меня стало имя Игоря Шесткова. Я прочитала три его рассказа под общим названием «Родина» в шестом номере журнале «Наша улица» за этот год.Мир автора - пронзительный и неоднозначный. Герои рассказа «У Григория Егоровича» - простые, добрые, безобидные люди, которые живут в предложенных обстоятельствах и «не распускают нюни». На первый взгляд, - это простая история о выживании в мире, вопреки обстоятельствам. Сам, Григорий Егорович, московский интеллигент, сын академика не карьерист, очень скромный человек пытается выжить своим трудом в деревне с семьёй. По словам автора, он - «человек с закидонами», но светлый человек. Обстоятельства, в которых вынуждены выживать герои Игоря Шесткова, - это просто какой-то театр абсурда. Жить в этом театре невыносимо. Хорошим, добрым людям в этом страшном мире жить невозможно. Но они живут, терпят. Добрые, светлые люди вынуждены выживать в серой  беспросветной  жизни. Рассказ проникнут любовью к героям и невозможностью существования в мире лжи и безысходности.

ФУНДАМЕНТ ГОСУДАРСТВА

Мне пришлось по производственным делам общаться с чиновниками. Какое непреодолимое препятствие - эти чиновники. У меня такое впечатление, что их выводят где-то по специальной технологии. Век бы с ними не общаться. Но они тебя всё равно достанут. Количество различных департаментов растёт с каждым днём, как трава на асфальте. Смотришь на сайте, какие документы нужно иметь в ту или иную контору, приходишь, а не тут- то было. Узнаёшь, что в этом, конкретном отделении начальник требует дополнительно ещё какую-то справку или документ, или не одну копию документа, а две и т.д. Герои Николая Гоголя (например, «Записки сумасшедшего»), Федора Достоевского («Преступление и наказание»), и Михаил Булгакова («Собачье сердце») просто слабое подобие наших чиновников. Каждый, кто попал на государственною службу, считает своим долгом придумать какую-нибудь справку, которая якобы необходима кому-то. Как только стали придавливать бизнес, обкладывая со всех сторон данью, так все из бизнеса переместились на безопасную и прибыльную госслужбу. Самое остроумное при этом - борьба с бюрократией сегодня. Я уверена, что это поможет увеличить чиновников и их конторы в разы! Я пытаюсь свести до минимума общение с чиновниками и, как можно скорее погрузиться в мир настоящий, мир художественной литературы, мир музыки. Но чиновники в современной России - это ядро, оплот вертикали власти, фундамент государства. Сократив чиновников, мы убьем Российскую Федерацию.

“Наша улица” №152 (7) июль 2012

Маргарита Прошина "Задумчивая грусть" заметки (часть третья)

Маргарита Васильевна Прошина родилась в Таллинне. Окончила институт культуры. Заслуженный работник культуры РФ. В "Нашей улице" публикуется с №149 (4) апрель 2012.

Маргарита Прошина

ЗАДУМЧИВАЯ ГРУСТЬ

заметки
(часть третья)

БУЛОЧНЫЕ ЗАМОСКВОРЕЧЬЯ

Хлеб я покупаю редко, ограничиваю себя, а сегодня очень уж захотелось свежего хлеба со сливочным маслом к чашке кофе. Спустилась в магазин, стала выбирать хлеб, а он весь резиновый какой-то,  хлебом не пахнет и есть его не хочется. Память хранит особенный запах свежего хлеба, за которым мы бегали в булочные Замоскворечья. Булочных было много: на Кадашевской набережной, на Большой Ордынке, Пятницкой улице – две и, вообще, в центре на каждом шагу была булочная. Хлеб в них был на любой вкус, особенно я, любила бублики и французские булки. Нет уже этих милых булочных, в которых было много разного хлеба и его резали прямо при тебе, так как тебе нужно специальным большим ножом, вмонтированным в прилавок и аромат у хлеба уже совсем не тот.

ТРАМВАЙ

Иногда бывает так, что в душе как будто нет ничего, и вдруг слышишь звон трамвая, в душе возникает радость, ты садишься и едешь бесцельно в любую сторону.

ШАЛЬНЫЕ

Летним солнечным  утром я иду по 1-ой Брестской улице в сторону Белорусской, навстречу мне несутся мужчина и женщина, лет тридцати, вид у них абсолютно невменяемый, в газах тревога и настороженность: где улица Фучика хором спрашивают они. Я ответила, что они уже прошли эту улицу и им нужно вернуться назад, успокоится и  читать указатели. Ныне вся Москва набита такими бегающими бесцельно из угла в угол, и особенно в оранжевых тужурках узкоглазых посланцев Востока, с мобильниками.

МЕЧТА

В детстве мне не пришлось побывать в деревне. Я знала о деревенской жизни из книг, фильмов и по рассказам мамы, она родилась, и жила до школы в большом старообрядческом селе на берегу  Волги. Мои дедушка и бабушка с детьми, бросили дом и  бежали в Горький (Нижний Новгород) от раскулачивания, добрые люди предупредили их накануне. Самым ярким был рассказ о том, как они всей семьёй носили воду на коромыслах из Волги по лестнице, которая насчитывала несколько сот ступеней. Представить это я не могла. Увидеть дом, в котором родилась мама и семь её сестёр,  эту лестницу и посчитать ступени, было моей заветной мечтой. Прошло много лет, мечта моя сбылась, я приехала в Безводное и испытала чувство абсолютного счастья.

МИР ПИСАТЕЛЯ

Прочла новую книгу Юрия Кувалдина «Нахтигаль», в которую вошли рассказы и эссе, написанные в 2010 – 2012 гг. Мир писателя так увлёк меня, что захотелось читать и перечитывать другие его произведения. Юрий Кувалдин создаёт и постоянно пополняет энциклопедию Москвы и московской жизни, вместе с героями читатель идёт по улицам и переулкам старой Москвы, живет и работает в спальных и промышленных районах. Юрий Кувалдин художественно пишет историю страны второй половины двадцатого начала двадцать первого века. Писатель малыми средствами передаёт тончайшие психологические оттенки душевных переживаний героев, очень рекомендую читать Юрия Кувалдина.

НЕ Я ОДНА ТАКАЯ

Я люблю Москву, люблю старые улочки и переулки. Людей и машин в переулках значительно меньше, чем на основных магистралях. Я шла по Малой Ордынке мимо домика драматурга Александра Островского, и вспомнила, что на Таганке сейчас репетируют его пьесу «Без вины виноватые». Я же название этой пьесы переношу на себя, и часто чувствую себя без вины виноватой. Что это за чувство? Раз оно у меня время от времени появляется, то, стало быть, оно знакомо каждому человеку. Вот, мне кажется, для успокоения звонят колокола церквей. Колокольный звон успокаивает меня, говорит мне, что я не одна такая чувствительная.

ЯИЧНИЦА

В фильме о Федерико Феллини «Я великий лжец», сопровождаемой великолепной музыкой Нино Рота, Феллини рассказывает о странном сне, когда ему приснился художник Пабло Пикассо, с которым они, беседуя, жарят яичницу из 12 яиц. Эта порция меня так удивила, что я попыталась воплотить сон Феллини в реальность, даже превзойти маэстро в масштабах. На самой большой сковороде я зажарила окорок с 24 яйцами. Это было что-то совершенно запредельное! Теперь я поняла, что гастрономические сны для вкусности нужно умножать на 2.  

ЗАМЕЧАНИЯ

Я не люблю, когда мне делают замечания и дают советы, и сама стараюсь  этого не делать, но если кто-то корректно поправляет мои оговорки или неточности, испытываю только чувство благодарности. Я росла в небольшом украинском городе, где, в основном, говорили на местном диалекте, но у нас в доме родители объясняли нам, что нужно следить за своей речью и стремиться говорить на любом языке правильно и грамотно. После переезда в Москву мне часто, с удивлением, говорят, что у меня нет никакого малороссийского акцента. Это заслуга моей семьи. Но мне режет слух неправильная русская речь людей, которые, так же как и я приехали в Москву и не пытаются говорить правильно на своём родном языке. Особенно режет слух безграмотная речь  с экрана телевизора и радио.

ОБИДА

Сегодня, как обычно, меня разбудил кот. Он просыпается с восходом солнца, общается на балконе с птицами и будит меня для того, чтобы поделится радостью нового дня. Чашечка кофе, кусочек сыра, хорошая книга, мурлыкающий верный друг - всё предвещало счастливый день. Но вот звонок в дверь, пришёл друг, чем-то недовольный, хмурый, испортил настроение мне, просто так, и ушёл. Для меня самая жестокая обида – несправедливая жестокость близких людей.

“Наша улица” №151 (6) июнь 2012

Маргарита Прошина "Задумчивая грусть" заметки (часть вторая)

Маргарита Васильевна Прошина родилась в Таллинне. Окончила институт культуры. Заслуженный работник культуры РФ. В "Нашей улице" публикуется с №149 (4) апрель 2012.

Маргарита Прошина

ЗАДУМЧИВАЯ ГРУСТЬ

заметки
(часть вторая) 

ДНЕВНИК ЮРИЯ НАГИБИНА

Читаю «Дневник» Юрия Нагибина, изданный в издательстве «Книжный сад», поражаюсь его таланту видеть суть человека, искренности, уменью гордиться успехом своих коллег.  Юрий Нагибин повествует о своей  жизни, о близких людях, о взаимоотношениях просто, как бы отстранённо. Самое трудное в жизни – это взаимоотношения с родными людьми, и как он, верно, пишет: «близким людям не мешало бы жить друг с другом так, будто у каждого из них подозревают опухоль».  Воспоминания  и мемуары знаменитых людей и их современников  – моё самое любимое чтение. Часто они носят исповедальный характер, передают аромат эпохи, и, в отличие от литераторов и критиков, которые берут на себя право оценки авторов и произведений, не претендуют на истину.

ПИСЬМЕННАЯ РЕЧЬ

Гениальный Антон Чехов создал  и подарил нам свой огромный мир,  которым уже более ста лет не устают восхищаться  читатели. Он обладал талантом «коротко говорить о длинных вещах».  Во время беседы с друзьями слова льются рекой,  мысли толпятся в голове,  торопят тебя и как бы кричат: «сейчас - я, моя очередь», - никаких затруднений в устной речи не возникает. Стоит только попытаться записать  их - не можешь написать ни одной буквы, потому что не только слова, но и мысли исчезают. Переход к письменной речи так труден для меня  потому, что написанное слово живёт своей самостоятельной жизнью, а звуки исчезают бесследно.

ЯЗЫК ЛЮБВИ

Сольный концерт Анатолия Шамардина и виртуозного струнного ансамбля «Милос» состоялся вечером 4 апреля в Центральном клубе МВД России. При полном аншлаге поклонники  чарующего голоса певца наслаждались золотыми шлягерами народов мира. Анатолий Шамардин пел только о любви на разных языках, и слушатели понимали его без перевода, ведь, по словам Сильвы Капутикян:

Язык любви -  один и тот же всюду.
Не знаешь ты армянского и всё же,
Когда я по-армянски буду шептать люблю,
Невольно ты поймёшь.

Проникновенное исполнение, нежный голос и обаяние исполнителя как бы перенесли слушателей в лето к звёздному небу и шуму морского прибоя.

В ТОРГОВОМ ДОМЕ ТРЫНДИНА

Я с Анной Гришуниной, заместителем директора библиотеки Плехановского института, от клуба МВД на Большой Лубянке пошла вниз к Лубянской площади. Вечер был синий, как у Михаила Анчарова вещь, которой мы зачитывались в юности «Этот синий апрель», кстати говоря - эту вещь хотели ставить в студии Владимира Высоцкого и Геннадия Яловича. Мы шли почти по сухому московскому асфальту, любуясь фасадами старых московских домов.  На некоторых лепных карнизах сидели голуби. Дома я посмотрела историю дома № 13, в котором расположен ныне клуб МВД России, по Большой Лубянке, оказывается, он принадлежал одному из богатейших граждан Москвы купцу Трындину. Там, где играли в начале 60-х годов свои спектакли молодые Владимир Высоцкий, Георгий Епифанцев, Валентин Никулин, Елена Ситко и будущий писатель, студиец Юрий Кувалдин, у Трындина был огромный, как ныне говорят, торговый центр, где продавалась оптика, которая в то время была столь же нова, как ныне компьютеры и мобильники. Обо всем этом мне рассказала перед началом великолепного концерта Анатолия Шамардина Нина Краснова, пригласившая нас на этот вечер. Анна Гришунина сказала, что, несмотря на иноязычные изыски певца, ей больше всего понравилось в его исполнении знаменитое танго «Утомленное солнце». Мы шли, и дышали предвкушением неминуемой весны.

МОТЬКА И КОТЁНОК

Мотька живёт у соседей, но я не знала об этом.  Полное имя её - Матильда,  это - мудрая трёхцветная кошка. Летом она живёт на даче, ловит мышей и ящериц, охотится на птиц. Как- то раз весной я зашла к соседям по делу и, вдруг, как будто из четвёртого измерения, передо мной возникла обаятельная кошачья мордашка и сказала: «мур». При виде её я неожиданно для себя спросила: «Ты родишь мне котёнка?» Мотька внимательно посмотрела на  меня и молча исчезла, также непонятно, как и появилась. Прошла весна, настало лето, мне позвонила соседка и сообщила, что у Мотьки родился котёнок, для меня. Так в моём доме появился бежево-розовый котёнок, который вырос, стал умным котом и ежедневно дрессирует хозяйку.

70-Х ГОДОВ НЕ БЫЛО

Я пришла на работу в редакцию журнала «Народы Азии и Африки», которая находилась в Хохловском переулке у Покровских ворот. Я была не уверена в себе, не умела печатать на машинке, и переживала, что подведу и разочарую людей, которые поверили в меня. Сотрудники встретили меня приветливо и даже ласково, поэтому я через некоторое время успокоилась, и работа получалась как-то сама собой и нравилась мне. В редакцию приходили интересные персонажи, они рассказывали невероятные истории о странах, народах и их обычаях. Самым волнительным, ответственным и напряжённым событием в жизни редакции был период сдачи очередного номера журнала, который выходил один раз в два месяца. После сдачи номера мы устраивали праздник, веселились от души. Это было в начале семидесятых годов… В этом месте многие для меня, наивной, поясняют, что имеются в виду 70-е годы XX века, на что я скажу, что о двадцатом веке можно говорить только тогда, когда приводятся года, которые уже прошли в XXI веке, чтобы не путали с веком прошлым. Вот если я скажу, что Лев Толстой ушел от своей нелюбимой жены в 10 году, то тут я добавлю - XX века. Понятно? Или еще раз повторить? В нашем веке не было еще 70-х годов! Не было!

КОНСУЭЛА

Жизнь - череда встреч и расставаний, знакомств с разными людьми и только некоторые из них остаются в памяти, влияют на нас. Я часто вспоминаю обаятельную женщину, Консуэлу Семёновну Кюгельгенн, которая  своим благородством, женственностью, образованностью поразила меня в ранней юности и оставила неизгладимый след в душе. Она родилась в Лондоне, окончила гимназию в Санкт-Петербурге. Большая часть её жизни прошла в Шанхае. Консуэла Семёновна была воспитана в православной вере и, в то же время она была гражданином мира. В России она жила за счёт репетиторства, занималась индивидуально разговорным английским языком. Она щедро дарила тепло своего сердца всем, с кем общалась.

МОСКВА В СТАМБУЛЕ

Дни неожиданно наступили тёплые, почти весенние. В России всё наступает неожиданно - от революций до времён года! Моя мысль опережает время, и я уже вижу себя на пляже в Турции. Солнце у нас как всегда прячется за облаками, но скоро часа на два приласкает Москву, которая покажет свои ржавые заводы среди железнодорожных линий и вокзалов с заборами в колючей проволоке, но их приукрасит листва. Лучше было бы видеть нашу Москву на месте Царьграда, нынешнего Стамбула, по образцу которого мы назвали Тамбов, но ни Ивана Грозного, ни Петра Великого туда не пустили. За что же мы воевали?!

А Я ВСЁ ЧИТАЮ

Да, вздохнула я, чем больше читаешь, тем печальнее осознаёшь, что так мало знаешь. Марина Цветаева написала о книгах стихотворение, которое точно передаёт детское ощущение счастья от чтения:

Из рая детского житья
Вы мне привет прощальный шлете,
Не изменившие друзья
В потертом, красном переплете.
Чуть легкий выучен урок,
Бегу тотчас же к вам, бывало.
- Уж поздно! - Мама, десять строк!..-
Но, к счастью, мама забывала.
Дрожат на люстрах огоньки...
Как хорошо за книгой дома!

<…>

Чтение для меня с детства - это ритуал: настольная бордовая лампа с зелёным абажуром, полумрак, книга и запах пирогов. Какое наслаждение путешествовать во времени и пространстве, читая книгу далеко за полночь, и родителей дома нет. А теперь и родителей нет, а я всё читаю и читаю.

ПРОЧИМ - НА ДРУГОЙ КАНАЛ

Только я бы не хотела сравнивать этот фильм со сном. Нет! Это не сон, а вся предшествующая, настоящая и, реальнее реальной,  будущая жизнь, выраженная симфонически поэтично, по своим законам, без всякого обращения внимания на устоявшиеся формы, на так называемый, как ныне говорят, формат.  Феллини - враг всему сложившемуся, всем этим рваным, бездарным, перебиваемым такой же бездарной рекламой поделкам. Надо держать кадр  художнику так долго, чтобы все швондеры «от скуки», им же скучно заниматься серьезным искусством, переключили телевизоры на свои клипы и ляпы, тогда с "8 1/2" Федерико Феллини останутся единицы ценителей поэзии, живописи, великолепной музыки Нино Рота, глубины мысли и абсолютной свободы.

МОЯ РАДОНИЦА

Сегодня праздник Радоница, и я с умилением вспоминаю своих родителей. И слышу молитву: «Спаси, Господи, и помилуй родителей моих, сродников и всех людей». Голоса певчих подобны величественным звукам органа. Иногда я думаю, как хорошо бы было в русских церквях с органом. Но, с другой стороны, и так ощутим колоссальный прогресс в русской церкви со времен раскола. А мои родственники были староверами. Они бы за такие мысли об органе меня не погладили бы головке. Сами пели акапелла. И это их голоса я как будто слышу ныне. Их голоса возвышаются к куполу храма, а я стою у алтаря с горящей свечей,  вторю молитве: «Упокой, Господи, души усопших рабов твоих, всех прежде отошедших праотцов, отцов и братьев наших, прости им все прегрешения и даруй им царство небесное».
Если я это записала, то родители и любимые люди никуда не уходят, они живут вместе с нами в нашем сердце, которое есть Слово.

НЕ МЕШАЙТЕ ОТДЫХАТЬ

В комнате внезапно потемнело. Я вышла на балкон посмотреть, не начался ли дождь. В шезлонге сладко спал кот на спине, доверчиво раскинув лапы и сладко посапывая. Я не удержалась, почесала ему за ушком и погладила. Всё-таки животное в доме  создаёт атмосферу полноты и особенного уюта, только успела подумать я, как кот вскочил, вытянулся во всю длину по стеклу и стал возмущённо стучать лапами. Он даже во сне каким-то загадочным образом почувствовал, что рядом пролетают птицы, а Алекс (так зовут кота) уже - на посту; он не одобряет, когда всякие там вороны, голуби или воробьи летают тут без спроса и мешают приличным домашним котам отдыхать. Тучи внезапно рассеялись, солнечный свет ударил в глаза, кот свернулся клубком и засопел, как будто и не просыпался. Вот реакция, мне бы так.

КРЕПОСТЬ

Помню, когда я путешествовала по Северной Осетии, то узнала, что местные жители в древности  называли свой дом «реком», в переводе - святилище, как - это точно! Для меня мой дом - это святилище, крепость, в которой я стараюсь создавать атмосферу тепла и уюта. Главный принцип в организации домашнего пространства  - не загромождать квартиру мебелью и вещами. Любовь, близкие люди, задушевный разговор, книги, музыка - вот и всё, что мне нужно для счастья. И конечно, верный рыжий кот!

“Наша улица” №150 (5) май 2012

ЮРИЮ ЛЮБИМОВУ - 95

Юрий Любимов с женой Каталин.

ГЕНИЮ ТЕАТРА ЮРИЮ ЛЮБИМОВУ - 95

Любимов высокую литературу сделал театром. У него и актеры, и он сам - писатели и поэты. Хочешь глотнуть чистый воздух литературы - иди на Таганку. Русский режиссер с мировым именем, живой гений, Юрий Любимов создал эпоху в национальном театре: второй русский авангард. Миром правят не правители, не временщики (им только кажется, что они правят), а гении литературы и искусства, к коим принадлежит Юрий Петрович Любимов. Любимов взял в труппу своих выпускников и, спустя год, 23 апреля 1964 года, спектаклем "Добрый человек из Сезуана" началась Таганка. Эмблемой театра стал "Черный квадрат" гения авангарда, супрематиста Казимира Малевича. "Черный квадрат", выкрашенный в красный цвет. У Малевича и такой был. Таганка была антисоветской. И, в сущности, часто упоминалась в контексте: Солженицын, Сахаров, Таганка. Спектакли Любимова - это произведения автора, авторские короткие спектакли. Актерской звездой в театре Любимова стать нельзя. Но можно быть звездным небом! На долю Юрия Любимова выпала счастливая и завидная доля в искусстве: быть собирателем плодов, умеющим осуществлять упорные искания, которым были отданы силы нескольких поколений наших и зарубежных режиссеров. Спор с Любимовым исключается, актер беспрекословно исполняет волю автора. Любимов, как истинный гений, как Фауст, Дон Жуан, Дон Кихот или Вертер, тоскует по бесконечному.

Юрий КУВАЛДИН

Юрий Влодов “Люди и Боги”

ЮРИЙ ВЛОДОВ
(1932–2009)
К 80-летию со дня рождения
В издательстве «Время» вышла легендарная книга Юрия Влодова «Люди и боги».

Из книги «ЛЮДИ И БОГИ»

«Люди и боги» – главная книга Юрия Влодова. Он начал писать стихи для нее в середине 70-х и продолжал потом всю оставшуюся жизнь, пополняя ее несчетным количеством стихотворений.
В предлагаемой подборке лишь часть творений из этой книги.
О чем она? О Боге и Дьяволе, о Христе и Иуде, а также о евангельской блуднице Марии-Магдалине. О вечных вопросах: любви и ненависти, преданности и предательстве, жизни и смерти. О взаимоотношениях Бога и человека, Бога и Дьявола, различных коллизиях и перипетиях судеб земных и судеб небесных.
Это грандиозная эпопея, некое досье на человечество, а также, как ни странно, и на Бога. Это своеобразная Библия, Евангелие от Влодова. Может, по этим стихам и будут судить человечество на Страшном суде. А может, это некое новое Евангелие для новой жизни?

ПРЕДКНИЖЬЕ. 
«Я ЗАГЛЯНУЛ В ЗЕРЦАЛО БЫТИЯ…»

***
Я заглянул в зерцало Бытия…
Прозрачный звон слегка коснулся слуха…
Чу! – за спиной стояла побируха!
«Ты – Смерть моя?» – едва промолвил я.
«Я – Жизнь твоя…» – прошамкала старуха.

***
Кто толчется у дверей? –
Шито-крыто, как еврей?
Кто там круть, да верть?
Ты, подруга Смерть?
«Не боись, что я с косой,
Не дичись, что глаз косой…
Я не Смерть, а Жизнь!..
Что, признал, кажись?!..»

***
Мне назойливая муха надоела,
До отвала попила меня, поела,
И над ухом, ненасытная, жужжит…
Мне противно, я устал, как Вечный жид.
Кто-то сзади кашлянул и молвил глухо:
«Отче правый! Ну какая это муха?
Вас послушаешь – хоть со смеху ложись!
Это Жизнь, мой неразумный! Это – Жизнь!»

***
Я ворону крикнул: «Здорово, старик!»
Но ворон степной не услышал мой крик.
Я крикнул утесу: «Здорово, старик!»
Гранитного слуха не тронул мой крик.
Я солнышку крикнул: «Будь славен твой век!»
И ветер ответил: «Молчи, человек!»

***
Бурый ворон! Пропащая птица!
Сердце сковано высью.
За веками размыта граница
Между смертью и мыслью…
Жизнь –  долга. Да и степь – не короче.
Страшен крест милосердья!..
Смертной пленкой подернуты очи…
Пропадешь от бессмертья!

***
Обшарпан и нелеп, как силосная башня,
Незрячий вопросил: «А что там, за холмом?»
Чур, знаю – не скажу. Но, ежели с умом,
Не всё ли нам равно, а что там – за холмом? –
Не ведает никто…Наверно, просто – пашня…

***
«Как хороша над морем лунность!» -
Вздыхала юность.
«Я пью за дружество и смелость!» -
Басила зрелость.
«Умрете все!» - глотая ярость,
Шипела старость.

***
Среди катастроф и смещений
И прочих космических дел,
Витает лирический гений, –
Какой допотопный предел!
Осины осенняя алость…
Овражек звенит ключево…
Попробуй убрать эту малость,
И в Космосе нет – ничего.

***
Считай судьбу наукой! –
Чу! – средь ночных миров
Ты подтверждаешь мукой,
Что жив ты и здоров.
Ты должен свежей болью
Примять былую боль…
Присыпать раны солью…
Не в том ли жизни соль?!..

***
Со скоростью света наука
Ворвется в трехтысячный год.
А древность  со скоростью звука
Конечно же, в Лету падет.
Но ты содрогнешься, потомок,
Когда через сердце твое
Державинской оды обломок
Пройдет, как живое копье!

***
Торчало солнце смешным бугром.
Был лес, как витязь, рекой обвязан.
Но в ясном небе прогаркал гром:
«Рожденный ползать – взлететь обязан!!..»
Рванулся к небу ползучий гад!
Прижала гада земная сила!
Цикады прянули наугад…
Лягуха в травах заколесила…
Не дай нам, небо, земных наград!

***
Судьба Венере обрубила руки,
Чтоб не ласкала смуглого подпаска,
Чтоб не хлебнула бабьего позора,
Чтоб не стонала: «Я – твоя рабыня!..»

***
Венера ударила Бога! –
За то, что лобзался убого.
Венера ударила черта! –
За то, что трезал непритерто.
За вечные женские муки
Отсохли Венерины руки.

***
Причастный тайнам, плакал ребенок.
А. Блок
Природы звериного слуха
Коснулся полночный покой,
Когда серебристое брюхо
Провисло над черной Окой.
Сопели зубатые в норах,
Храпели подпаски в кустах,
Солдаты, хранящие порох,
Клевали на эн-ских постах.
И только презренная рыба,
Брыластый, напыщенный сом,
Как некая гибкая глыба,
Возникла в свеченье косом.
И молча вбирали друг друга,
К сторонним делам не спеша,
Душа серебристого круга
И спящей планеты душа.
А в куче пахучих пеленок,
В лесной деревеньке Сычи,
Причастный всем тайнам ребенок,
Заухал, зашелся в ночи!...

***
Алкаш в этот вечер не принял ни грамма.
Развратник постился под сводами храма.
Безрукий до хруста постельницу стиснул.
Безногий притопнул и дико присвистнул.
Немтырь проорал мировую хулу.
Слепец в поднебесье заметил юлу,
Манящую смутным небесным приветом,
Воспетую неким бездомным поэтом…
А мудрый прохожий решил, что она,
Всего лишь – луна…

***
Пустыню искрами осыпал НЛО!..
Ночная мгла забилась, как в падучей!..
Запела Соломоновой пастушкой,
Заплакала подраненным ребенком,
Разбойником безбожным рассвисталась!..
Крысиный писк растаял в пыльном небе…
Сухая пыль осыпалась во тьме…
Иуда от подземного толчка проснулся,
Замычал от скотской боли,
Оперся на руки: о-о! Два тупых гвоздя
Торчали в очугунненых запястьях!
Хотел вскочить: о! каждая ступня
Пылала, точно чертово копыто!
Как если б капли олова прожгли
И шкуру, и растянутые жилы…
Он сипло возопил: «Я трижды прав!
Ты – лицемер! Ты – подлый искуситель!
Трусливый и разнузданный ханжа!..»
И рухнул, омываясь липким потом,
И терся лбом о скомканное ложе…
Заметил на подушке - кровь, а не пот,
Кровь, а не пот! И потерял сознанье!..
И захрипел… И где-то взвыл кобель…
Я счастлив, мой тринадцатый апостол!
По-школьному, незрячая любовь…
Прощаю слепоту и глухоту,
Твой бред ночной улыбкой отгоняю,
Целую руки исказненные твои,
Ступни твои дыханьем охлаждаю…
К тому же не забудь, что НЛО,
Лишь плоская вселенская тарелка
Из плоских местечковых анекдотов!
А я – увы! -программа НЛО! -
Я - вымысел носатого народа!
А разве можно вымысел предать?
И нет гвоздей в твоих запястьях детских…
И ноженьки усталые стройны…
Спи, мой дружок, все будет хорошо!
А я подсяду к старому торшеру
И закурю. И все начну сначала.
Пустыню искрами осыпал НЛО!..

ГОМЕР, БЕТХОВЕН, ПРИРОДА И АВТОР
Природа слепа,
Как всевидящий мастер Гомер.
Природа глуха,
Как всеслышащий мастер Бетховен.
Гомер - незряч. От жизни отлучен.
И потому Христа провидит он.
Он только написать его не смеет
(Быть может и захочет - не сумеет)…
Христос на раны круто сыплет соль,
Черны речей подземные ключи,
Вокруг него растет из боли боль,
И в страхе суетятся палачи.
Бетховен, так сказать, безбожно глух! –
А потому имеет высший слух!
И он импровизирует Христа…
Журчат речей арычные ключи…
Душа Христа - расхристанно проста,
И от души смеются палачи…
Слепа, глуха, но дерзостна Природа! -
«Пришелец тот был неземного рода!
Не зря трещали сполохи в ночи!..
Всё было, есть и будет - под вопросом!..
Но знайте: под мистическим гипнозом
Бессмертный крест вбивали палачи!..»
А где же автор? - что добавит он?..
…Родился я и погрузился в сон…
Я был своим рожденьем изнурен и усыплен…
Судьбы моей орбита мерцала, как молочная река…
Но видел я - сквозь веки -сквозь века -
Тебя, иконописная доска! -
Безвольное лицо гермофродита
С отметиной проказной у виска…
И он предостерег меня перстом!..
И понял!.. Но это все - потом…

***
Над пышностью искусств, над сухостью наук,
Как будто где-то вне…в абстракции…вдали…
Вселенство во плоти, настырно, как паук,
Сосет из года в год живую кровь Земли…
Спаси людей, любовь, от непотребных мук! –
От жизни исцели! – от смерти исцели!…

Публикация Людмилы Осокиной (Влодовой).

“Наша улица” №154 (9) сентябрь 2012