Эмиль Сокольский "Запредельная проза" Предисловие к Собранию сочинений Юрия Кувалдина в 10 томах

Эмиль Сокольский

ЗАПРЕДЕЛЬНАЯ ПРОЗА

Предисловие к собранию сочинений Юрия Кувалдина в 10 томах

Юрий Кувалдин вошел в русскую литературу уверенно и просто, без шума, без претензий, без вызова, и устроился в ней так естественно и органично, будто и был всегда ее составной частью, будто занял как бы и полагавшуюся ему, спокойно ожидавшую его нишу. Выпустил одну книгу, другую, и оказалось, что, на самом деле, нашу литературу без Кувалдина уже и не представишь, не изымешь его из литературы, не обеднив последнюю, не лишив ее того голоса, той интонации, той особой концентрации мысли и духовной энергии, которых в ней еще не было. Со временем кувалдинская проза перерастала саму себя, становилась все более раскованной, дерзкой, смелой, временами композиционно усложненной и фантасмагоричной; автор, вроде бы и находясь в рамках классических традиций, показывал, какие неисчерпаемые возможности они таят, какие причудливые формы способны принимать, вплоть до использования приемов постмодернизма, которые под пером способных писателей-ремесленников оборачиваются многосюжетными, многостраничными образцами ернического скептицизма, хамоватой мозаики из так называемого "здравого смысла", а под пером одаренных писателей-творцов - подлинными произведениями искусства, предназначенными не лежать на пестрых книжных лотках рядом с модными пересмешниками, а помещаться на почетной полке между Чеховым и Платоновым.

Это очень важное замечание: Кувалдин не ворвался в литературу как мальчишка, как самовлюбленный, самонадеянный новатор-максималист; он показал себя сложившимся мастером, человеком, который и рожден был для литературы, который благоговел перед мастерами прошлого, следя за их творчеством строчка за строчкой. И только потом, обследовав все углы их мастерских, глубоко постигнув тайны их работы с материалом, из которого они создавали свою вторую - высшую - реальность, писатель стал расширять горизонты возможностей собственных.

Трудно найти другого столь же непредсказуемого, столь по-разному работающего писателя. Кувалдин не укладывается ни в какие схемы. У иного, даже очень достойного прозаика, достаточно бывает прочесть одно-два произведения, чтобы получить представление о его стиле, языке, направлении творческих поисков. Чтобы понять Кувалдина - в его творчестве нужно учитывать все. Чтение кувалдинских произведений - путешествие, долгое, насыщенное, не надоедающее, чреватое постоянными, подчас не сразу постижимыми парадоксальными открытиями.

Однако если пришлось бы себя насильно ограничить каким-либо одним произведением - следовало бы выбрать повесть "Улица Мандельштама" (таково и название первой книги писателя, включающей повести и рассказы). Она многое проясняет в творчестве Кувалдина, она - некий стержень автора, зрелого, умудренного, осмыслившего главное, проникшего в суть, - автора-не вундеркинда, автора-не старика, но - автора вне возраста: автора-мысли, автора-слова; а разве мы задумываемся - молоды ли, стары ли Слово, Литература? Они, как воздух, просто есть. "Нет, никогда ничей я не был современник"...

Кувалдин не случайно тянется к поэту: у них много общего. Читая раннего Мандельштама, ловишь себя на том, что и он будто бы не знал никогда периода ученичества: уже первые его стихи звучат "в оболочке виолончельного тембра, густого и тяжелого, как прогорклый, отравленный мед", а густота этого тембра "лучше всего приспособлена для передачи ожидания и мучительного нетерпения. Виолончель задерживает звук, как бы она ни спешила". О мандельштамовской "виолончели", о его "царственно-величавом бархате" с восхищением говорил и Георгий Адамович, с досадой отмечая, насколько никчемными потом воспринимаются словесные фейерверки Пастернака. Кувалдину близка эта "виолончельность", он предрасположен к ней, обогащен ею, она - его воздух, его дыхание. Характер прозы москвича Кувалдина - петербургская сдержанность, неторопливость, наблюдательность, мандельштамовская выпуклость картин, физическая ощутимость слова, потребность прислушаться к городу. И по-чеховски трезвое восприятие действительности, ровное освещение событий.

"На Серебрянической набережной дворники сгребали снег; Яуза, промерзшая до дна, отливала в свете фонарей желтыми пятнами; из-за горбатого моста, как готический собор, вырисовывался высотный дом на Котельниках; бывшая типография, где печатал свою книгу "Иверни" Волошин, превратилась в какую-то швейную мастерскую и сейчас спала; со стороны монастыря Андрея Рублева ползли по скользкой мостовой самосвалы, разворачивались у снятого парапета, вываливали серый снег в Яузу; таксисты, с обязательно погашенными зелеными фонарями, гнали свои машины на предельной скорости, выполняя план"... Какая простая, ясная и вместе с тем образная, высокохудожественная в своей предельной экономии средств проза! Забываются "смысл", "содержание", повод, логика, а видишь только дивную ткань, рассматриваешь ее - и не понимаешь, чему так глубоко, проникновенно радуешься... Потом думаешь: когда испытывал нечто подобное? При чтении Бунина, Чехова, Шмелева, Платонова... И вот - теперь Кувалдин: близкий им по духу и - непохожий. Идущий своим путем. В убеждении, что главное в художественном произведении - форма, которая и есть содержание; что искусство - прекрасно само по себе; что "цель поэзии - поэзия"; что материал, почерпнутый из жизни, - лишь средство для его "пересоздания", "переоформления", театрализации. Обо всем этом Кувалдин прекрасно высказался позднее в рассказе "Похищение Европы". В "Улице Мандельштама" автор пишет:

"Поэзия создает каноны, чтобы разрушить их. Наверно, поэтому она ищет новые пути к их преодолению.

Меньше учится, больше преодолевает ученичество.

Отходит от пушкинской традиции, чтобы скоро найти другие, не зависимые от него пути... Она ломает побочные пути экспериментаторства.

Она отстаивает эксперимент... оживляет, воскрешает, сдувает пыль, расчищает верхние слои последующих наслоений, чтобы впиться глазами в оригинал, возродить и возродиться самой.

Потом можно искать новые пути, создавать свои каноны. От торжествующего классического камня уйти к булыжникам, по улице - к вокзалам, разрушить сладкозвучие косноязычием, шипением, бормотанием"...

И - "не успеваешь опомниться, как он (Мандельштам) торопит нас далее, далее, далее - по городам и скворешням, по переулкам и дворам..."

Я несколько увлекся мандельштамовской темой в творчестве писателя, но лишь потому, что через Мандельштама, через оценку его творчества Кувалдиным - прямой путь к пониманию творчества самого Кувалдина. Своей книгой он заявил о высокой планке, которую задал себе, не боясь падений и конфузов, от коих не застрахован, наверное, ни один писатель; эта смелость, видно, и позволяет Кувалдину не только оставаться на высоте, но и брать новые высоты. "Без преодоления страха (Кувалдин говорит о будничных страхах, которые сопровождают человека всю жизнь: остаться без денег, не угодить начальнику, перейти улицу перед быстро идущей машиной, и т.д.), без его уничтожения произведение писателя обречено на гибель. Постичь бы это и навсегда забыть о страхе". "Свобода игры" - так он сформулировал основополагающий принцип искусства, и следует ему неуклонно - свободный в игре, свободный внутренне. Соответственно, и произведения его свободны сюжетно: читая Кувалдина, часто ловишь себя на том, что писателя занимает не столь сюжет, сколь нечто другое, более важное, - то, что стоит за сюжетом: некий "второй текст", глубинные философские течения, парадоксальный взгляд на привычные вещи, полный отказ от банальностей, подробность и полнота жизни; и по прочтении отдельных его вещей, бывает, вместо сюжета остается "общее впечатление", "общая картина". Так, о повести "Вавилонская башня" однажды высказался критик Андрей Василевский: ее сюжет, мол, постепенно провисает, интрига расплывается. Думаю, здесь критик, как многие другие критики, литературоведы, филологи, применил принципы анализа и оценки произведения правильные - но ошибся с самим произведением, для которого требуется иной, нетрадиционный подход. Едва ли можно, формально рассматривая повести Кувалдина, упрекать их в неполноте, недоговоренности, незаконченности. Я думаю, лучше сказать так: его вещи - одновременно и законченные, и - незаконченные, то есть движущиеся, развивающиеся. Развитие - вот постоянно декларируемый Кувалдиным закон литературы - и закон жизни.

" - Когда за туманом, стелющимся передо мной, я не мог разглядеть горное селение, - обвинить само селение было глупо.

Так же, видимо, обстоит дело и с прочтением поэтов.

Ждите - туман развеется!"...

Эмиль Сокольский "Запредельная проза" Предисловие к Собранию сочинений Юрия Кувалдина в 10 томах

Дмитрий Рысаков "Литература первой свежести"

Дмитрий Рысаков

ЛИТЕРАТУРА ПЕРВОЙ СВЕЖЕСТИ

Московские сводки сегодня таковы: “Вестник культуры” упомянут в “Новом мире” в разделе “Периодика” (№ 8, 2005); выпускник Литинститута им. Горького стал президентом Монголии; на центральном канале телевидения крутят гламурный сериал о Есенине.

А в библиотеке фонда Солженицына “Русское зарубежье” 26 октября 2005 года состоялась презентация книги “Родина” Юрия Кувалдина.

Помните рецепты коктейлей - “иорданские струи” и “слеза комсомолки”? Вечер, организованный Ю. Кувалдиным, прошел под знаком выдвижения теории “рецептуализма” и упрочения концепции “Бронзовый век русской культуры”.

Презентация состоялась незадолго до юбилея писателя - 19 ноября ему исполнилось 60 лет. “Улица Мандельштама”, “Философия печали”, “Избушка на елке” и т.д. - сейчас Кувалдиным написано сочинений на десять томов. С 1988 года он является первым частным издателем в СССР, с 1999-го выпускает журнал современной русской литературы “Наша улица”, среди авторов которого можно отметить В. Астафьева, Е. Гришковца, Нину Краснову, А. Ветлугину, Е. Лесина, Вл. Новикова, В. Поздеева, Анжелу Ударцеву.

Кувалдин одновременно и мастер “чеховского” класса, и мастер бабелевской, а где-то кафкинской иронии. В обыденной речи допускает свободное цитирование Юрия Олеши, Альбера Камю и Йозефа Геббельса. Он декламирует свою прозу, не удостаиваивает любовью поэзию, однако свой рассказ “Савеловский вокзал” пишет гекзаметром.

Выступившие на вечере упомянули повести Кувалдина - “Счастье”, “Юбки”, “Станция Энгельгардтовская”. Последний текст, вместивший в себя результаты реалистической, модернисткой и постмодернисткой эстетик, я отношу, не утруждаясь статейной сдержанностью, к сильнейшему произведению нашего века.

Он носит серый демисезонный плащ, его часто можно встретить во дворике Литинститута. Высокий и бескомпромиссный человек. Упомянув однажды его имя в разговоре с молодым студентом Литинститута, я услышал: “Кувалдин. Кто ж его не знает?”

Вечер вел искусствовед Слава Лён. (В 1955 году вместе с Венедиктом Ерофеевым поступал на филфак МГУ. С 1987 года издает альманах “Нойе руссишен литератур”, в первом же номере которого размещает вступительную статью “Бронзовый век русской поэзии”. Организовал в Москве семинары “Классики Бронзового века”.)

Выступали: поэт Александр Тимофеевский, писатель Сергей Михайлин-Плавский, актер театра Армии Александр Чутко (в 60-х годах он с Кувалдиным занимался в театральной студии Высоцкого), художник Александр Трифонов, иллюстрировавший обложку книги “Родина”, поэт-бард и художник Евгений Бачурин, поэтесса Нина Краснова, поэт-авангардист, эссеист, критик, воспитатель многих московских поэтов - Кирилл Ковальджи, скульптор Дмитрий Тугаринов, солист оркестра Л. Утесова Анатолий Шамаргин и другие.

Вот отрывок из дискуссии.

Слава Лён:

- Все знают о существовании Золотого века русской литературы (Пушкин-Достоевский), Серебряного века (Блок-Мандельштам). Мы же являемся свидетелями Бронзового века русской культуры - с 1953 (года смерти Сталина) - по 1987 год, когда подняли “железный занавес” и появился самиздат. Национальную программу “Бронзовый век русской культуры” исследователи, прежде всего слависты, должны развивать не только в России, но и в Штатах и в Европе. Мы за деревьями не видим леса: из сидящих в этом зале концепцией “Бронзовый век русской культуры” пользуется мало кто. Чем уникален и отличен Бронзовый век от Серебряного? У нас четыре культуры: соцреализм, к которому уже пора относиться серьезно (хотя бы потому что он больше не создается и не воспроизводится), с уникальной, можно сказать, экзотической культурой, спроектированной величайшим искусствоведом, куратором культуры И. Сталиным. Далее - культура андеграунда, неподцензурная, неофициальная... Буферная культура, между андеграундом и соцреализмом, созданная людьми, сидящими меж двух стульев... Наконец, Бронзовый век.

После “Москва-Петушки” я уже 30 лет ищу, как редактор, выдающуюся русскую прозу. У нас есть 15-20 потрясающих поэтов во главе с Бродским, но с прозаиками сейчас тяжело. Роман “Родина” меня просто потряс. Я считаю, что это настоящий шедевр. Это итоговое произведение, закрывающее постмордернизм. После него в постмодернистской эстетике и стилистике никому не рекомендую писать. Придумывайте что-то новое. Об этом романе мы и будем говорить.

Ю. Кувалдин:

- Что такое постмодернизм? Определений существует много, но для меня это понятие раздражительное. Порой отсутствие мастерства авторы оправдывают тем или иным направлением, оправдывая какую-нибудь слабенькую фразу: “Я же постмодернист”.

Для меня не существует такой защиты, когда говорят: “Я Бальзак, право такое имею - писать одними диалогами”. Для меня существует литература настоящая, первой свежести, по Булгакову. Другой просто нет. Вот и весь критерий. Оцениваем по мастерству - как написано, как сделано. Во главе угла ставлю форму, которая и есть содержание. Форма, которой я пользуюсь - это слова. Как у каменщика есть кирпичи, так и в литературе: все зависит от степени таланта, от уровня мастерства, о чем я постоянно повторяю авторам моего журнала. Прежде всего нужно смотреть, как сделано...

Фабула романа достаточно проста. Героиня (доцент кафедры истории КПСС) в одночасье потеряла все. Гибнет все, с чем была связана ее жизнь. И здесь понятие “Родина” очень многозначно и полисемично. Те социальные факторы, влиявшие на ее мозги, ею совершенно забываются, она попадает в новое пространство, скажем - метафизическое...

Это пространство открывается для нее в реальных, зримых образах. Целая глава посвящена съезду представителей - покойников с московских кладбищ. Умершие в разное время, но ожившие в этот момент, они собираются в театре Красной Армии... Там происходит действо: на сцену выходят - мой любимый Алексей Саврасов, пьяненький, с картиной “Грачи прилетели”, входит Сергей Есенин... В ложе сидит Юрий Нагибин...

Писатель, не постигший систему перевоплощения - не вполне писатель. Писатель - исполнитель всех ролей своих персонажей и одновременно режиссер. Только тогда он достоверен.

К. Ковальджи:

- Россия нуждается в таких людях, которые сами себя строят. Я свидетель его, Кувалдина, развития. Конечно, он обгонял меня со свистом. Он рос как на опаре. Это явление. Не только собственно писатель, но издатель. По сему поводу он напоминает мне фигуру Синявского... Вот люди, которые умеют не только строить свою судьбу, но и влиять на судьбу других. Они преодолевают ту глухую для литературы полосу, когда кажется, что не видно никакого света впереди...”

Слава Лён:

- Достоевский сказал - “Русскими не родятся, русскими становятся”. Каждый из нас знает, как очищается политура, но никто не знает, кто убил Пушкина... (Хохот и аплодисменты в зале.) Реалистическая проза преодолевается очень редкими талантами. Я предлагаю новый термин “гиперстиль” для тех прозаиков, которые владеют выламывающимся из ряда стилем. Это, прежде всего, Андрей Платонов. “Котлован”, “Чевенгур”, все его рассказы - это гиперстиль. Безусловно, гиперстилем обладал Андрей Белый, недооцененный прозаик Серебряного века, настоящий ренессансный человек. Гиперстилем, конечно, обладал Зощенко, но у него более легкий вариант - сказовый. В Бронзовом веке только феноменальные стили Венедикта Ерофеева, Саши Соколова и автора романа “Родина” претендуют на звание гиперстиля.

В третьем веке мы еще встречали великих греческих философов - Плотина и т.д. И вдруг за четвертый век их как корова языком слизнула. В пятом веке мы уже встречаем чистого византийца, который тысячу лет строит свою цивилизацию. Видимо, что-то такое происходит сейчас и в России. Вся тысячелетняя православная цивилизация была вытоптана. Мы вернулись не в 1907 год - год начала русского авангарда, а вернулись в непонятно что. И поэтому именно художники, а не какие там профессора-социологии способны чувствовать, что с нашей русской цивилизацией что-то окончательно произошло. Слово “Родина”, понятие Родина, трансформируется сейчас в очень стремительном темпе, и нужно очень глубоко осознавать, что Россию ждет в будущем.

Понукают русскую мысль: залежалась, мол, сомлела на печи. Но писатель традиционный, русский мыслитель, преодолевающий немощь, тление литературы, настоящий писатель по природе и кроток, и дерзок. Кувалдин выбрал деспотический путь в литературе, и это важно. Он выстраивает своеобычную канву прозы, стиль, новое упорядочивание словесного дела. Что еще противопоставить современному Вавилону, в котором языки смешались в беспардонный кисель? Только новую гармонию, замешанную на классике и модернизме, захватывающую дух, присягающую традиции и всемирности.

Юрий Кувалдин. Собрание Сочинений в 10 томах. Издательство "Книжный сад", Москва, 2006, тираж 2000 экз.

Том 7, стр. 363

Дмитрий Рысаков "Литература первой свежести"

Ирина Роднянская "Письмо Юрию Александровичу Кувалдину"

Ирина Роднянская

ПИСЬМО

(Юрию Александровичу Кувалдину от И. Б. Роднянской)

Дорогой и глубокоуважаемый Юрий Александрович!

Решила вместо того, чтобы утомлять Вас телефонным разговором на все темы сразу, лучше написать Вам письмо. Простите, что стучу на машинке; раньше это, кажется, считалось неуважительным, а теперь, наоборот, не принято донимать адресата своим почерком.

Прежде всего, хочу сказать Вам, что прочитала Вашу книгу. Пока только одну - “Избушку на елке”, но, конечно, прочту и более раннюю. Надо сказать, что я некоторое время откладывала это чтение - прежде всего из-за ужасной занятости, но из страха тоже: а вдруг меня эта проза оттолкнет? как-никак Вы мой благодетель по части издания книжки, а врать я не умею в таких случаях, пришлось сказать бы правду. Какова же была моя радость от того сильного, яркого впечатления, которое произвела на меня Ваша проза в этой книжке! Притом что я читала придирчиво, не позволяя себе никакой скидки на “внетекстовые” обстоятельства. Я, конечно, вижу и недостатки, несобранность композиции, особенно в романе, порой - небрежность письма, засоренность его ненужными словесными уточнениями, мелкими оговорками. Но все это ничто в сравнении с той подлинностью, с какой жизненное впечатление нерастраченным и неискаженным доносится до листа бумаги. Я давно не читала вещей, где так начисто бы отсутствовала фальшь, где так неподдельны были бы характеры, судьбы, истории семей, так узнаваемы были бы исторические рубежи, так свежа память детства. Это в некотором роде историческая проза, история общества в лицах. Жизнь не замарана и не приукрашена, она такая и есть, и веришь сразу всему, сидению на удаве не меньше, чем потухшему электричеству в подмосковной гостиничке. Даже то, что названия Ваших вещей, с моей точки зрения, случайны и невнятны (роман - не про елку, повесть - не про месть, а про парадоксальное наше “движение сопротивления” с великолепным центральным характером обаятельного авантюриста, бескорневая окраина - вряд ли “беглецы”), даже это в моих глазах свидетельствует в Вашу пользу: из Вас прямо-таки “вываливаются” (простите!) куски чутко схваченной жизни, которая безымянна именно потому, что достоверна, и ни одно имя к ней не пристает. Особенным достижением я считаю повесть “Беглецы”, в которой есть не только правда жизни, но и драматургия, жизни (то есть органический сюжет), а огромные дары, которые... человек получает с рождения и которые потом гибнут (замечательная точность в описании социальной микросреды, но ведь это закон жизни вообще, не правда ли?) - все описано так, что помнить будешь долго. Я обязательно обращу внимание на эту повесть одного новомирского автора, который пишет на тему: “окраина” у Семина и у Лианозовской школы, - а если, даст Бог, возьмусь за статью о возвращении в нашу прозу и поэзию неколебимых художественных аксиом, то напишу об этой вещи и сама. Мне, конечно, интересно, когда она была написана - из нового или из старого? Еще хотелось бы прочитать повесть (или рассказ?) в “Континенте”, которую мне хвалил Андрей Василевский (наш новомирский ответственный секретарь). Как я понимаю, Вы, условно говоря, относитесь к формации прежних “сорокалетних”. Из них я очень ценю Маканина (только не писал бы он “Квази”!), Курчаткина и Афанасьева считаю кичем, о Проханове не говорю, а что касается умелого и способного Руслана Киреева, то именно рядом с Вашей прозой окончательно обнаруживается, что его - сделана из папье-маше (что, впрочем, я понимала и раньше). А о Киме боюсь говорить: он иногда блистательно талантлив (судьба его не обделила), иногда невыносим и отталкивающ, но сейчас главное чувство, которое он у меня вызывает, - страх (как будто НЛО спустилось в наш М. Путинковский переулок, а контактеры, как известно, долго не живут, сгинем и мы, видно, - но это отдельный разговор).

Теперь - обо всех проблемах, связанных с моей имеющей быть книжкой. Тут меня поджидала одна тревожная неожиданность: на стр. 72, в самой главной для меня статье - о Платонове и Заболоцком, в самом главном месте, где идут выводы, - пропущена целая страница наборной рукописи (это что-то около 1 - 1/2 страниц книжного набора). Если это вина типографии (что легко установить по нумерации страниц наборной рукописи и что вполне возможно, судя по тому, как они в других местах пропускали целые большие абзацы - я эти места восстановила и подклеила), тогда они обязаны исправить свою ошибку. Если же это моя вина (допускаю, что могла в спешке напортачить и не “отксерить” одну страницу оригинала, хотя вроде все тщательно проверяла), тогда я готова и неустойку заплатить (не знаю, правда, будет ли по карману), лишь бы статья появилась в должном виде. Без этого никак нельзя. Так как в любом случае нумерация страниц, хочешь - не хочешь, полетит, я хочу заполнить недостачу до 15 а. л., вставив в середину, перед статьей о Чухонцеве, небольшую статью о книге Кушнера. Я считаю, ее подходящей по теме и не включила сперва только потому, что обсчиталась и думала, что превысила объем. Еще в книге должно быть оглавление, которое прилагаю в конце. И, наконец, я, как и собиралась, написала маленькое предисловие “От автора”, страничкам которого можно дать римскую нумерацию, если это скажется удобнее.

И еще: меня пугают торжественность и превосходные степени в аннотации, хотя я, конечно, благодарна, за добрые слова. Обычно полагают, что к аннотации в книге приложил руку сам автор, поэтому надо мной непременно будут смеяться. Ввиду этого я прилагаю более скромный вариант аннотации и прошу Вас согласиться использовать его. Кроме того, не смею настаивать, но нельзя ли не делать обложку цвета нашего алого стяга (лиловую, оливковую, черную - какую угодно!), а то уж больно похоже на “Десять дней, которые потрясли мир” - и как-то смутительно...

И последнее: я не знала, что между мной и наборщиками не будет техреда, который унифицировал бы шрифты (разрядки, курсивы, жирность) в соответствии с тем, как принято в данной типографии, - и поэтому сама не сделала такой унификации. Теперь уже не поправишь, так что это я говорю в свое оправдание перед Вами, а не в качестве просьбы. Я ухожу с 1-го августа в отпуск, но буду все время дома - ремонт, жуткое дело! Так что, если надо, я почти всегда на телефоне и вообще - к Вашим услугам. Если все обойдется и дело дойдет до чистых листов, я, надеюсь, смогу их посмотреть?

Теперь - еще одна тема. Вы мне в прошлом разговоре сказали, что я могла бы Вам присоветовать что-нибудь в Ваш издательский план “Книжного сада”. Теперь я хочу это сделать. Во-первых. Вы оказали бы большую услугу русской поэзии, если б предложили Олегу Чухонцеву издать у Вас книгу стихов. Он обязательно дал бы для такой книжки и новые стихи: те, которые уже написаны, и те, которые он надеется написать этой осенью. Он такой человек, что сам почти ничего не предпринимает для устройства своих дел, а чтобы стихи шли, ему нужно, я ведь его хорошо знаю, не только вдохновение, но и внешний стимул. Вам тоже было бы, неверное, приятно издать лауреата премии России (новой России - как-никак!) Да и Ваш друг Стасик Рассадин ценит стихи Чухонцева ничуть не меньше, чем, скажем, я. Даже если все это почему-либо сорвется, Ваше предложение, подтолкнув его к работе, принесет немалую пользу. О Вас он от меня слышал - разумеется, хорошее.

И второе предложение. У моей близкой приятельницы и нередкого соавтора Ренаты Гальцевой собирается отличная книга философской и исторической публицистики. Условное название “Россия и духи” (по иронической аналогии с фильмом “Джульетта и духи”). Каждое выступление, из тех, которые она включает в эту книгу, имело большой резонанс, возбуждало живейшие споры, ломались копья. Мне кажется, такая книга привлечет внимание и будет раскуплена. Она будет в Москве в первой половине августа и затем - в первой половине сентября. Как видите, я предлагаю Вашему вниманию книги моих друзей. Но ведь они и друзья мне, в частности, потому, что я ценю их талант и разделяю их мысли. Поэтому и осмеливаюсь рекомендовать.

Еще раз - большое спасибо и за Ваши книги, и за проект моей. Надеюсь получить дальнейшие инструкции.

С уважением, благодарностью и радостью о знакомстве

Ирина Роднянская

Р. S. Еще забыла упомянуть одну мелочь касательно моей верстки. В перечислении имен на стр. 3 я вычеркнула Юрия Домбровского, так как не успела написать о нем статью, а в других местах он упомянут слишком вскользь; вставила вместо него подробно разбираемого Курчаткина, а вместо Бородыни - Кушнера. Но последнее - только в том случае, если удастся вмонтировать статейку о нем. А если мои добавления будут приняты, но места не хватит, можно свободно выкинуть предпоследнюю заметку “Сор из избы”.

Ирина Роднянская

21 июля 1994 года

Юрий Кувалдин. Собрание Сочинений в 10 томах. Издательство "Книжный сад", Москва, 2006, тираж 2000 экз.

Том 3, стр. 464

Ирина Роднянская "Письмо Юрию Александровичу Кувалдину"

Рейтинг НГ "Поле битвы 1996"

Виктория Шохина, “Независимая газета”

(1) Самое лучшее в прозе - это повесть Юрия Кувалдина “Поле битвы - Достоевский” (“Дружба народов”, 1996, № 8) - штука изящная и провокационная, с крутыми поворотами и с безупречным чувством формы, что встречается крайне редко. Доставила радость “Ада” Набокова в переводе Сергея Ильина (М., “Дидик”, 1996. Есть надежда на то, что вторая попытка перевода этого непростого романа окажется более удачной (первая - Киев-Кишинев, 1995). Столь же радостное событие - выход в харьковском издательстве “Фолио” 4-томника Людмилы Петрушевской...

Рейтинг НГ "Поле битвы 1996"

Евгений Рейн "Акимыч"

Евгений Рейн

АКИМЫЧ

Фрагмент беседы Юрия Кувалдина с Евгением Рейном

- Евгений Борисович, я удалился во времени на 35 лет, вспомнил Шаболовку, замечательного поэта Аркадия Акимовича Штейнберга, переводчика “Потерянного рая” Джона Мильтона. Штейнберга мы просто называли Акимычем. У него проходили наши домашние литературные университеты, чтение самиздата, и у вас тогда даже не было книжки.

- Да, моя книжка вышла в 1984 году. Если мы поглядим назад, то увидим, что в начале, скажем, XIX века, человек в 15-16 лет, уже был взрослым, ответственным человеком, и что, например, Грибоедов или Батюшков, не говоря уже о Пушкине, - они в 15 лет писали стихи, которые сейчас печатаются в собраниях сочинений. Кстати сказать, у Маршака были стихи:

Мой друг, зачем о молодости лет

Ты объявляешь публике читающей?

Тот, кто еще не начал, - не поэт,

А кто уж начал, тот не начинающий!

Нужно самому понимать, поэт ты или нет. Надо со всей, не то, чтобы сказать, ответственностью, которая давила бы на тебя, а с некоторой серьезностью к этому отнестись... А Акимыча я знал года с 68-го. Я, кстати, был свидетелем на его свадьбе с Наташей. Мы были такие бедные, что даже не могли пойти в кафе. Пошли в кулинарию, купили там еды какой-то, водки, и пошли к ним на Шаболовку, отметили как-то. Он великий человек. Первоклассный поэт, великолепный переводчик, очень незаурядный человек, с удивительно интересной, сложной жизнью. Он сидел несколько раз. Он был подполковник СМЕРШа, был заместителем коменданта Бухареста во время войны, где его арестовали. Он отсидел несколько лет. Он был непростой человек. Вот жена его ждала живая много лет, но когда он вернулся из лагеря, он не пошел к ней, а женился на Наташе. С ним произошел замечательный случай. У него была библиотека огромная. У него был дом в Тарусе. И библиотека осталась в Тарусе. А он очень ценил эту библиотеку. И, когда жена уехала, он на грузовике подъехал, выбил двери и украл библиотеку. За что его сыновья родные, ныне покойный Борух и Эдик, поймали и так избили отца, поломали ему ребра, что он оказался в больнице. Эдик Штейнберг теперь всемирно известный художник-авангардист, после возвращения из Парижа, где был в эмиграции, живет в переулке у Цветного бульвара... С высоты наших дней виден наш путь, который тогда, 35 лет назад не был виден. Тогда было время стихов, многие писали прекрасные стихи, и читали их за столом у Акимыча. И вы, Юрий Александрович, читали свои рассказы и “Улицу Мандельштама”, где и Акимыч был выведен. У него было все просто. Черный хлеб, соленые огурцы, граненые стаканчики. А кто-нибудь из нас притащит и многослойную фанеру, как мы называли тогда самый дешевый вафельный торт “Сюрприз”. И огромный черный ньюфаундленд Фома всех обнюхивает, и кошки, черные, рыжие, белые, пестрые, полосатые прыгают со стола на подоконник, со шкафа на диван... Да, у Акимыча всегда были кошки и собаки. И полный дом друзей, в основном писателей и поэтов, юных и старых, зрелых и маститых, безвестных и знаменитых... Акимыч читал что-нибудь из нового, то переводы, то оригинальные стихи, а то и показывал свои новые картины. Он был еще и довольно оригинальный художник... У него есть замечательная поэма “К верховьям”. Акимыч ее так и не увидел опубликованной при жизни. В 1991 году ее опубликовал наш общий приятель поэт Вадим Перельмутер со своими комментариями. Поэма автобиографична. Но это - автобиографичность особого рода. Поэтическая. Не одного - нескольких персонажей наделил поэт своими чертами, поделил между ними свое пережитое. Это и моторист, вышедший из тюрьмы и заново осваивающий чувство свободы, и крепко сбитый, смуглый, цыганского вида “дядька” (здесь есть и портретное сходство), из жизни которого каторжная судьба вырвала, украла десяток лет, целую жизнь, и таежный путник, провожающий с берега глазами мимо проплывающую чужую жизнь... Первые строки, наброски обнаруживаются еще в самодельном черновом блокноте, исписанном в лагере Ветлосян, и относятся к концу сороковых годов; есть они и на разрозненных листках, чудом сохранившихся от начала пятидесятых...

- Интересно, а как вы с Акимычем познакомились?

- Недавно скончался поэт Александр Аронов. Всю жизнь он проработал в газете “Московский комсомолец”. Да... А тогда шел, наверное, сейчас я подумаю, 66-й год. Я шел по Москве. Был жаркий такой день. И встретил Сашу. Он мне сказал, что его любимая жена, Нина Дубяго, полюбила Бродского, и ушла к нему. И он об этом написал поэму, которая называется “Пути сообщения”. Самое забавное, что она сохранилась, эта поэма. И пригласил меня на первое чтение этой поэмы. А чтение проходило у вдовы поэта Георгия Шенгели, Нины Манухиной. Она жила в доме, где был универмаг “Дворец для новобрачных”, напротив кольцевой станции метро “Проспект Мира”. Там на седьмом этаже была ее квартира. Я пришел, и там был Аркадий Акимович Штейнберг, Акимыч. Он тогда прочитал замечательное, врезавшееся в меня навсегда стихотворение:

Аркадий Штейнберг

НАПУТСТВИЕ

Пускай на службу человечью

Идет мой затрапезный стих

И вровень с обиходной речью

Простейшим будет из простых.

Пусть он гнушается притворством

Картонной булки показной.

И станет откровенно черствым,

Насущным, как ломоть ржаной.

Пусть будет он подобен хлебу,

Чье назначение и честь -

На повседневную потребу

Тому служить, кто хочет есть.

И мы познакомились. А он жил на Шаболовке, в этой пятиэтажечке. И я его проводил. А потом, что получилось? Я был тогда женат на Наташе. Она училась в одной группе с Наташей Тимофеевой, женой Акимыча, в инъязе. Мы часто и очень подробно говорили с Акимычем о поэзии. Сейчас я об этом вспоминаю, как о “Потерянном рае”...

Беседовал Юрий Кувалдин

“Наша улица”, № 6-2003

Юрий Кувалдин. Собрание Сочинений в 10 томах. Издательство "Книжный сад", Москва, 2006, тираж 2000 экз.

Том 1, стр. 502

Cтанислав Рассадин "О пользе отсталости"

ЭТОТ СОВЕРШЕННО антинаучный вопрос: что первей, какая там из реальностей и в каком вообще они отношении? - возникает опять, когда читаю уже первую фразу романа другого прозаика, Юрия Кувалдина. (Имя для многих наверняка новое: то есть пишет-то он давненько, но первая книга - зато с предисловием Искандера - вышла только в 89-м.) Итак: "Фелицын провел свое детство в комнате, в которой квартировал Чикильдеев. А упал лакей в том месте, где пыльная подвальная лестница..." - и т. д., а эпиграф успел упредить и напомнить, о ком речь. Николай Чикильдеев, лакей при московской гостинице "Славянский Базар", - персонаж чеховских "Мужиков".

Что ни говори - любопытно. Нормально, когда вымышленного героя помещают, натуральности ради, в невымышленную среду, и вот Пьер Безухов едет по Поварской и сидит в сарае у Крымского Брода - а тут, наоборот, существо из второй реальности, дитя фантазии Чехова должно, кажется, удостоверить реальность не только новорожденного Фелицына, но, выше бери, самого "Славянского Базара"!

Кстати, ведь, если не ошибаюсь, подобное тоже уверенно узурпировано нашим постмодернизмом? Ну да. текст, который произрастает из текста, этакий, что ль, вампиризм, - действительно вроде бы их заявка; и коль речь уж пошла о том, похоже, Кувалдин в своем романе ("Избушка на елке", "Советский писатель", 1993) вообще вторгается на чужую и чуждую территорию. Да, хоть и являет демонстративную прикосновенность к Чехову - настолько, что и повесть "Месть", вошедшую в ту же книгу, озаглавил по-чеховски, опять же снабдив эпиграфом из своего кумира.

Начало романа так издевательски дотошно описывает командировку двух инженеров со всеми аксессуарами производственной прозы, что подозреваешь эксперимент а-ля Владимир Сорокин (меня, признаюсь, не шокирующий - если бы так! - но повергающий в спячку). И сначала не разобрать, отчего возникает раздражение и тоска. На автора злишься? Но почему тогда не бросаешь читать, как я непременно сделал бы в случае, выбранном для аналогии? А может, раздражает действительность, поставляющая тягостные подробности?

"Избушка на елке" - роман-лабиринт: автор словно решил вдохновиться известным образом Борхеса. То, что это - расчет и выбор, подтверждает та же соседствующая "Месть", написанная с уверенным блеском завзятого профессионала; вещь, где быт редакции, работа, интриги, пьянки запечатлены с фотографической четкостью и с яростью, которая разрешается смехом: вещь, где, говоря упрощенно, социальность предпочтена экзистенции, - ее легко представить в контексте "Нового мира" недавних лет. И в то же время...

Озадачил и резко запомнился эпизод, как будто бесхитростно бытовой да и впрямь обошедшийся без вмешательства гротесковой экспрессии: не более (но, и не менее), чем на уровне абсурда самой по себе жизни. Идет смачно описанная гульба в мастерской художника, из подвала которой, как обнаружилось, ведет ход... Но обойдемся без пересказа. Короче - компания спьяну начинает подпольное путешествие и попадает то ли в окутанное репортерскими байками "правительственное метро", то ли черт его знает куда: мраморные колонны, дубовые двери, дорожки ковровые. Монте-Кристо! Том Сойер! Сезам! Пещера Лейхтвейса! Ну, в крайнем случае, тайны подземной Москвы! Боже, какой замаячил виток сюжета - если не в сторону авантюрности (мода не та), так в сторону обличения партийных шишек, создавших себе подземное царство. А фигушки! Побродив-поколобродив, напоив заодно и подвернувшегося ключаря-вахтера, ватага возвращается допивать и наутро вчерашняя сказка даже не вспоминается. До нее ль? Похмелье, будни... Исхода из них не то чтобы вовсе нет - вот же поманило к себе приключение, - но нету потребности выбираться из тупика того лабиринта, что именуется жизнью. Простите за высокопарность.

До оскомины простенькая история, составляющая фабулу "Избушки на елке" (как сказано, едут двое в командировку, на подмосковную ТЭЦ, один помирает, другой везет его Труп восвояси), эта прямая фабула разбегается вдруг именно лабиринтом, где свои тупики, свои загогулины, своя надежда на выход. Автор блуждает как бы вслепую, отнюдь не скрывая потерянности, да и зачем, если она общая, наша? Вот только ищет он то, что общим никак не является. Ходы лабиринта, их разветвленная сеть - это причудливые переплетения корней, невидимо ушедшие в почву; их нащупывают, сбиваясь и возвращаясь по многу раз на одно и то же место, оба героя романа, тем паче что воля автора наградила их огромной протяженностью корней, завидной родословной: у одного среди предков - князь, сотрудничавший с Александром II, у другого - диссидент-толстовец. То есть прихотливость сюжета, затрудняющая (упрек!) чтение, все же естественна, ибо в целом оправданна. Если новая проза Юрия Давыдова - архивистский поток сознания с сюрреалистическим уклоном, то у Кувалдина - скорей уж поток подсознания, который выбрасывает на поверхность то или это по незагаданной прихоти (и оба прозаика заняты восстановлением исторической родословной, Давыдов - нашей общей, Кувалдин - индивидуальной, частной). Да так, в общем, и бывает с настоящими, то бишь неуправляемыми воспоминаниями.

Герои "Избушки на елке", и, прежде всего помянутый Фелицын, заметно родственный автору, ведут двойное существование - а правильнее сказать, сдвоенное и оттого мучительное, к тому же осложненное неизлечимыми интеллигентскими комплексами. Ведь то, что сдвоилось, срослось, того не расщепить; не сбежать из остолбеневшей, по словцу Шукшина, современности в прошлое; не преобразить саму ностальгию в подобие утешительного десерта. Нет, оба привязаны, как коза к колышку, к ТЭЦ и к неотпускающей памяти, даже если в ней многое зыбко, полуреально и насмешливо дразнит из неразличимого далека: само странное имя Фелицын - не век ли Екатерины, не Гаврила ли Романыч аукаются с ним?..

Финал романа жёсток. Жесток. Один герой помер. Другой возвращается из воспоминаний в постылый дом к постылой жене - и гримасой судьбы, обидно обманчивой связью времен выглядит картонная елочная игрушка-избушка, та самая, что вошла в заглавие романа: ее "маленький дедушка вешал на елку еще в конце прошлого века!" Безысходность? Пожалуй. Да, мы пока еще в лабиринте, и выхода не видать, но путеводна четкость, с какой безвыходность зафиксирована. Четкость, что не раз заставляет вспомнить о том, кто даже интонационно влияет на романиста: жесткого сочинителя "Скучной истории" и "Мужиков".

Ностальгия, но не в духе воздыхательных говорухинских мифов (если Кувалдин что и восстанавливает с пристальной нежностью, так это свою микровселенную, уходящую - увы, ушедшую - Москву), она как нашатырь, заставляющий вздрогнуть и очнуться. Понять: наша опора, наша надежда. Быть может, и выход наш - так называемая вторая реальность, занявшая место первой. История, которую пробуем восстановить (или создать?), дабы объяснить себе - себя. И наиреальнейший мир, сотворенный, к примеру, Чеховым - он уж, по меньшей мере, куда менее призрачен, чем нынешний наш; в точности как тот же Николай Чикильдеев - реальней... Да, Господи, кого угодно - бери любое из имен, не сходящих с газетных полос.

В искусстве эта могущественная реальность, по сути, и есть то, что условно (каковы, впрочем, все термины) зовем реализмом - несуетным, прекрасно отсталым методом постижения, чьи возможности неисчерпаемы. Настолько, что всякий раз очередное поветрие крадет из его арсенала малую часть боезапаса, объявляя часть - целым, а себя монополистом этого целого. Что ж, на здоровье - пожелание тем уместней, что обычно поветрия быстро проходят, будто корь или насморк; правда, кое-что все-таки носит характер хронический. Например, культ "нового слова" или наивнейшая уверенность, что в. искусстве бывает прогресс. Что искусство им и живет.

Вперед!.. А куда? Кого спешим обогнать? Отставшего Гоголя? Стерна? Рабле? Ладно, это "вперед!" простительно Западу: ему-то прогресс, в самом деле, принес немало хорошего, так что не грех и спутать от благодушия движение духа с развитием техники. Но мы, кому сама обделенность в области материальных благ должна, по крайней мере, не застилать глаза пеленой довольства, отчего мы не извлечем из своей общей беды хоть частную пользу: ясное, безыллюзорное видение на голом, незагроможденном пространстве?

"ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА", № 20 (5499), 18 мая 1994 года

Юрий Кувалдин. Собрание Сочинений в 10 томах. Издательство "Книжный сад", Москва, 2006, тираж 2000 экз. Том 3, стр. 458

Cтанислав Рассадин "О пользе отсталости"

Владимир Приходько "Юрий Кувалдин: "Мы родились от волшебства любви"

Юрий Кувалдин:

"МЫ РОДИЛИСЬ ОТ ВОЛШЕБСТВА ЛЮБВИ"

Кувалдин - имя на слуху. Вошел в литературу в последнее десятилетие: "Улица Мандельштама" (1989), "Философия печали" (1990), "Избушка на елке" (1993), "Так говорил Заратустра" (1994), "Ворона" (1995, вариант для театра в 2000), "Поле битвы - Достоевский" (1996), "Родина" (2000). Издатель. Основатель и редактор ежемесячного журнала-"толстяка" "Наша улица". Под пером Кувалдина столица сегодняшняя выглядит так: "Он смотрел в окно на старую Москву. Это была та ее часть, где в прошлом веке находилось множество гостиниц и меблированных комнат и великое обилие всевозможных трактиров и кабаков средней и низшей пробы с граммофонами и развеселыми девицами. И вот теперь минувший век как бы возвращался, но модернизированным. Какие-то голландцы открыли гостиницу, сияющую золотыми стеклами в переулке напротив, запестрели витрины меняльных контор, баров, банков. Да и сам Мацера (герой рассказа "Сплошное Бологое". - Прим. авт.) перестроил бывший дом какого-то купца в нечто такое комфортабельное, что душа пела. Но можно ли перестроить людей? Можно ли вдохнуть новое содержание в старую форму?" Фазиль Искандер пишет о Кувалдине: "...Это настоящая интеллектуальная, а точнее сказать, интеллигентная проза /.../ Он любит вглядываться в сложных героев, говорит о них правду". И еще про стиль, несущий отпечаток "волнения первооткрывателя".

- Юрий Александрович, сегодня писатели не мелькают в лучах ТV. Неужели вняли стихам, поучающим "Быть знаменитым некрасиво"!

- Не мелькают, потому что не приглашают. Писатель - публичная профессия. Он не должен стесняться, что его знают, читают, любят. В моей "Вороне" начинающий постмодернист по имени Миша говорит:

"Прекрасно быть знаменитым. Это поднимает ввысь. Надо иметь многочисленные архивы, трястись над каждой рукописью... Сограждане не читают книг, исключения лишь подтверждают правила, но как они произносят знаменитые имена!.. Ты постоянно должен быть на виду, буквально окунаться в известность, чтобы злые языки говорили: "Когда же он работает?!"

- Эта изящная выворотка Пастернака, по-моему, понравилась бы Пастернаку.

- Я сейчас предлагаю "Ворону" театрам. В первую очередь Райхельгаузу, он остро чувствует пульс современной пьесы. "Ворона" в целом - выворотка чеховской "Чайки"...

Владимир Приходько "Юрий Кувалдин: "Мы родились от волшебства любви"